Блог В.Баканова

Накануне пришел с праздника – отмечали пятилетие факультета «Высшая школа перевода» МГУ. Большой зал, много фотографий, показанных с помощью компьютерной техники и проекционного аппарата, торжественные речи и поздравления. Очень приятно, что среди послов, работников ООН и коллег по университетам – от Гранады до Казани, – были и переводчики художественной литературы, а именно: Михаил Загот (он, кстати, преподает на факультете синхронный перевод), Александр Ливергант и я (раз уж я об этом рассказываю). Говорили коротко и красиво – все-таки преподаватели и переводчики словом владеют!.. Замечательный подарок – чучело попугая – преподнес юбиляру Леонид Ошерович Гуревич, президент союза переводчиков и главный редактор журнала «Мир перевода». Все отмечали, что наша удивительная профессия позволяет человеку (везучему) долго жить и работать; некоторые выступавшие служили тому наглядным подтверждением. Меня неожиданно пригласили выступить; хотя и тяжело пришлось после искрометного Леонида Гуревича, я скромно поздравил от лица нашей Школы перевода – Высшую школу перевода и пожелал будущим выпускникам обрести счастье в работе.
Все это было очень интересно и приятно, получилось отличное общение. Думаю, что студентам повезло – на новом факультете удалось собрать великолепных преподавателей.
А потом был концерт – почти час выступали студенты. Отличный вышел капустник, веселый и раскованный. Дружба, раскованность и свобода молодых красивых ребят и девчат – тоже плоды большой работы, результат непринужденной творческой атмосферы. Почти как у нас в Школе, только, должен признать, на чуть более хорошей материально-технической базе…
Почему я вообще об этом пишу? Поразили, честно говоря, студенты. Приятно поразили. Какие же они растут уверенные в себе, эти ребята!..

В каждой области знаний извечно ведутся ожесточенные споры. Идеализм и материализм, корпускулярное и континуальное, частица и волна, дух и буква… Для художественного перевода таким краеугольным вопросом стали два подхода, которые еще Цицероном и Иеронимом были определены как «verbum e verbo» (слово словом) и «sensum exprimere de sensu» (смысл смыслом). Первый тип перевода может быть определен как дословное воспроизведение языка оригинала в ущерб языку перевода, а второй – как перевод, основанный на стремлении передать смысл подлинника средствами родного языка. Это соперничество смыслового и пословного перевода стало одной из вечных проблем перевода, спор о которой ведется и по сей день.
Потом стали искать компромиссы: возникли понятия адекватный перевод, реалистический перевод, полноценный перевод…
Маленькое отступление. Биохимик, Нобелевский лауреат Сент Альберт-Дьерди как-то посмеялся над зашоренностью коллег: “Если вы попросите химика выяснить, что такое электромотор, то первое, что он сделает - растворит его в соляной кислоте. Молекулярный биохимик, вероятно, разберет его на части и подробно опишет обнаруженные при этом спиральные обмотки. Если же вы намекнете ему, что то, что приводит в движение мотор, возможно, представляет собой некую невидимую субстанцию, называемую “электричеством”, он обзовет вас виталистом”.
Так и все эти понятия – адекватный перевод, реалистический перевод, полноценный перевод - схожи на девяносто процентов. То, что практикующий переводчик (не бездарь) понимает интуитивно, он хочет сформулировать по-своему – совершенно естественное желание любого успешного специалиста осмыслить и систематизировать суть своей профессии. Лично мне ближе – то есть, кажется более ясной и выразительной – формулировка Я.И.Рецкера. Он вводит очередное понятие – понятие «целостности перевода»: «задача переводчика – передать средствами другого языка целостно и точно содержание подлинника, сохранив его стилистические и экспрессивные особенности. Под «целостностью» перевода надо понимать единство формы и содержания на новой языковой основе. Если критерием точности перевода является тождество информации, сообщаемой на разных языках, то целостным (полноценным или адекватным) можно признать лишь такой перевод, который передает эту информацию полноценными средствами.
Иначе говоря, в отличие от пересказа, перевод должен передавать не только то, что выражено подлинником, но и так, как это выражено в нем».
И все же ни одна теория переводоведения, ни одна концепция, ни одно понятие не принимают в расчет роль ЛИЧНОСТИ переводчика. Все почему-то молчаливо воспринимают переводчика так, как можно воспринимать идеальный транслятор. (Тут любопытно заметить, что слова «транслятор» нет в общих словарях; оно трактуется исключительно как термин информатики, то есть как программное или техническое устройство. Я бы сформулировал значение слова «транслятор» как некий посредник для точной передачи информации – из одной среды в другую, или из одного средства в другое). Но идеального транслятора нет, его не может быть, так как нет ничего идеального вообще. (Впрочем, одного идеального транслятора я все же нашел – в сфере мистики: словарь религий дает понятие «херувим»: транслятор знаний.)
А переводчик, как неидеальный транслятор, просто обязан неминуемо вносить в процесс трансляции некие помехи. Причем кое-кто это осознает. К примеру, писатель и ведущий программы «Апокриф» Виктор Ерофеев: «Писатель похож на старый советский радиоприёмник, ламповый. Через него проходят какие-то волны, но только с помехами. Писатель должен перевести эти волны в слова. Поэтому он должен быть маленьким. Главное – текст».
Писатель – маленький!.. Каким же должен быть переводчик? (Микроскопическим? Тогда поделом ему и соответствующее вознаграждение…)
Видный американский филолог и переводчик Лоренс Венути даже ввел понятие «translator’s invisibility». (Очередное понятие!.. Но уже шаг вперед – по крайней мере, речь не о переводе, а о переводчике!)
Увы! В реальности translator вполне себе visible! Посредник сам неминуемо вносит помехи. Иначе и невозможно. Ему принадлежит ответственная роль самостоятельных интерпретаций, а не просто провода, по которому идет словесный ток. И его интерпретации даже не совсем правильно было бы называть «помехами» или «искажениями»: это модели понимания иного текста, иной культуры, иного мышления.
Посмотрим, в каких условиях он работает. Ведь это постоянный стресс!.. Переводчики советских времен творили в период стабильности; на их глазах не менялись устои общества, морали, философских взглядом и т. д. А сейчас? Какие характерные черты присущи последнему десятилетию?
Впрочем, об этом завтра. Или послезавтра…надо сбросить стресс…

Я очень люблю Антона Павловича Чехова; он мой любимый писатель из русских классиков. Как и наш президент, я начал читать его лет в одиннадцать, тоже по двенадцатитомнику и тоже с удовольствием проглатывал письма. Пожалуй, только с Толстым я его не путал; и по картинкам, и по текстам, они были для меня совершенно разными. И по картинкам, и по текстам, Лев Толстой напоминал мне обстоятельного и основательного крестьянина, а Антон Чехов был скорее именно Антошей Чехонте – игривым и ранимым, ироничным и скептичным, типичным русским интеллигентом со всеми его заморочками.

Признаться здесь  в любви к Чехову меня заставил не юбилей, а приуроченный к нему показ шахназаровской «Палаты номер 6». В комментариях к фильму часто звучит фраза о главной мысли: мол, очень трудно отличить психически здоровых от психически больных. И мне сразу вспомнился малоизвестный рассказ Фрица Лейбера «Безумие». Чехов-то писал, мне думается, не о тонкой разнице между психически нормальными и психически ненормальными, а как всегда, о человеке – сложном и трагичном. А вот Лейбер задался таким вопросом, который произвел на меня в свое время очень сильное впечатление: сумасшествие есть отклонение от психической нормы; но если сумасшедших становится большинство, то изменяется и норма…

В общем, хочу напомнить вам коротенький и интригующий рассказ. В сети я его не нашел (что говорит, скорее всего, лишь о том, что я плохо владею компьютером), вот, почитайте, если охота…

Далее…

Последние дни были для меня непривычно тяжелыми и полными интересных событий.
Во-первых, в РГГУ состоялась очередная встреча в цикле Литературные беседы, на которую пригласили меня – и Виктора Ерофеева. Меня – как переводчика, Виктора Ерофеева – как переводимого автора. Получилось забавно. Виктор Ерофеев, когда заканчивал рассказ о романе «Русская красавица» и знакомых ему американских красавицах, рассказывал о том, что писатель схож с радиоприемником – он ловит текст свыше и переносит его на бумагу; поэтому текст велик, а писатель – мал. Мне оставалось только добавить, что если писатель мал, то переводчик просто микроскопичен, и поделом ему соответствующий гонорар. Любопытно, что на столе «президиума» были выставлены три книги: естественно, два романа Виктора Ерофеева и – роман Нила Геймана «История с кладбищем» (в переводе нашей Екатерины Мартинкевич). Какая-то такая заковыристая логика организаторов…
Потом три дня конференции Школы. О ней будет отчет на сайте, поэтому подробно рассказывать нет смысла. Доклады получились очень интересные и познавательные (они тоже появятся на сайте); к сожалению, мне слишком много пришлось общаться с администрацией пансионата и заверять их, что полотенца рвать не будем (видимо, есть у них такая недобрая традиция).
Затем три дня международной филологической конференции «Перевод и смысл», которую устраивал МГУ; мне выпала честь вести финальный круглый стол. Не могу не поделиться впечатлениями. Во-первых, неожиданность: я ожидал услышать высоконаучные доклады, однако, к моему большому удивлению, почти все понял; то ли я пообвыкся, то ли филологи сдают позиции… Во-вторых, откуда бы ни был докладчик (Польша, Бельгия, Англия, Киргизия… всего восемнадцать стран), подход к переводу текста, в общем-то, был единый. И даже технические переводчики, твердя свое излюбленное слово «локализация», имели в виду, что надо понимать психологию и культуру и того, и другого народа – то есть, откуда и куда. Кстати, почти все выступающие говорили на родных языках, а мы слушали синхронный перевод, но вот чудесная (и трудолюбивая!) девушка из Ирландии решилась говорить по-русски. Было крайне интересно, хотя и непонятно; я разобрал лишь одну русскую пословицу, которую девушка привела в качестве аргумента в пользу знания культур; произнесла она ее вполне loud and clear: «За двумя яйцами погонишься, ни одного не поймаешь».
На круглом столе говорили о роли «невидимого» переводчика, о чистоте языка, о лидерах страны, которые не любят «париться», и о том, как ботать по фене становится все более модно…
Из всей тяжелой недели я вынес одну радостную мысль: в самых разных кругах есть самые разные люди, которым интересны литература и языки, проблемы перевода и культурного взаимопроникновения. Нас много. Мы можем спорить, но мы не обязательно ссоримся. И, как говорится, если долго мучиться…

Товарищи – профессиональные спортсмены – одного моего хорошего знакомого лет пять назад открыли фирму и организовали мелкооптовый рыночек, торгующий всякой всячиной. Буквально на днях в случайном разговоре я узнал, что фирма эта называется «Теза». И, честно говоря, был сражен ее некоторой мудреностью – «теза», «антитеза», – тем более в контексте розничной торговли. Так я услышал удивительную по своей простоте историю…
Юрист, которого наняли для регистрации фирмы, звонит утром основному учредителю и сообщает, что предложенное название – «Волга» –уже есть и потому не годится, надо срочно предложить другое. Сонный учредитель выдает вариант – «Ангара». Через пять минут выясняется, что «Ангара» тоже есть. «Иртыш». Есть. Учредитель надолго задумывается: «Теза». «Тезы» в реестре не нашлось, и так появилась новая компания. Когда коллеги-соучредители перебороли застенчивость и спросили-таки у своего лидера, что значит это название, он в недоумении пожал плечами: «Как же! Река в Лондоне!».

Как переводчика, подобное название поставило бы меня в тупик. «Сладко обо мне»? В смысле, сладким образом рассказать обо мне?.. Как-то иначе? Не зря всем со школы твердят, что название следует переводить в последнюю очередь, когда из контекста проясняется смысл. Причина ясна - в английском языке меньше слов, чем в русском, зато у слов больше значений; не зная содержания, перевести заголовок может быть очень трудно, если не вообще невозможно.

Или вот пример небольшого рассказа Пола Андерсона “My object all sublime”. Посмотрим на варианты «лобового» перевода. 1. Моя возвышенная цель. 2. Object может быть “объект для воздыханий”; тогда получается что-то вроде «моя милая - утонченная (изящная, грациозная) особа». Ни у первого, ни у второго варианта прямо связи с названием не просматривается. Зато по нюансам звучания можно предположить, что «My object all sublime» - строка из стихотворения. Вбиваем «My object all sublime» в поисковик, и выясняется:

My   object   all   sublime

I shall achieve in time -

To let the punishment fit the crime.

Так написал в супер-популярной оперетте «Микадо» Уильям Гилберт. Вымышленный японский император объявил флирт смертельным преступлением и лично выступил с заявлением, что его “object all sublime”, мол, is “to let the punishment fit the crime”.

Итак, подходящим названием для рассказа служит не первая строка, которой, собственно, он назван, а следующая!.. Для англоязычного читателя (середины двадцатого века) смысл совершенно очевиден, так же как русскоязычному читателю (середины двадцатого века!) было бы ясно, что речь в рассказе, скажем, «Парней так много холостых» пойдет о роковой любви несчастной женщины.

(Задачку, как установить строку неизвестного автора во времена, когда электричество уже было, а компьютера еще не было, я предоставляю читателю).

Любят англоязычные писатели поиграть с названием!.. Другой пример, рассказ Кони Уиллис “Just Like the Ones We Used to Know”.

«Так же, как и они, мы знаем» -  такое название приводится на дружественном нам сайте olmer.ru. На самом деле это слова из известной песни “White Christmas”:

I’m dreaming of a white Christmas

Just like the ones I used to know

Where the tree tops glisten

And children listen

To hear sleigh bells in the snow

Дословно первые строчки можно перевести как «Я мечтаю о снежном Рождестве, / Таком, какие мы знавали…». Поэтому Н. Просунцова, переводя этот рассказ, назвала его «Как в старые добрые времена» (согласитесь, это совсем не то, что «Так же, как и они, мы знаем» - очередное доказательство того, что нельзя переводить название, не зная контекста).

Как же нам подходить к переводу названия, смысл которого не очевиден? Я бы выстроил такую цепочку. Прежде всего надо искать, не является ли название частью известного, легко узнаваемого стихотворения, песни, иного источника, когда «играет» не собственно приведенная строка, а что-нибудь из предыдущего или последующего. Если ничего найти не удается, думаем над вторым смыслом, игрой слов.

Причем второй смысл может проявиться далеко не сразу. Philip K. Dick “A Scanner Darkly”. Лишь «случайно» оброненные в середине романа «glass, darkly» (порядок слов, запятая) навели меня на мысли о Новом Завете. Но Филипп Дик - фантаст, и название романа не “Glass, Darkly”, а «A Scanner Darkly», то есть не «тусклое стекло», а скорее, «тусклая картинка на экране». Причем если для англоязычного читателя “glass, darkly” цитата, что называется, на слуху, легко узнаваемая (посмотрите, сколько произведений это использует: http://en.wikipedia.org/wiki/Through_a_Glass_Darkly), то русскоязычного читателя вряд ли насторожит ординарное сочетание слов «тусклое стекло». И я попытался «сместить» игру. Так появилось «Помутнение» - помутнение экрана, помутнение рассудка…

Иной пример. Недавно Школе поручили перевод романа Тима Дорси “Florida Road Kill”. Как правило, road kill обозначает происшествие на шоссе, в результате которого гибнет животное (иное значение - «придорожное» знакомство). Вкратце, завязка этого романа, полного черного юмора, строится на том, что автомобиль с убийцами и драг-дилерами переезжает черепаху, выползшую на шоссе; происшествие случайно наблюдают едущие в другом автомобиле бандиты, только что совершившие серию кровавых убийств на бензоколонке. Бандиты до глубины души возмущены расправой над черепашкой и намерены жестоко отомстить… Как назвать такой роман: «Дорожное происшествие во Флориде»? «Наезд на животное, имевший место на флоридской автотрассе»?

Итак, на мой взгляд, англоязычные писатели более русскоязычных склонны к многозначным названиям - вероятно, вследствие иных возможностей языка. Однако здесь важно и не переусердствовать, не умножать число сущностей сверх меры, то есть, не приписывать автору того, о чем он и не думал. Вот petro-gulak недавно напомнил о существующих вариантах перевода рассказа Р. Брэдбери “G.B.S. - Mark V”. В первом, более раннем варианте рассказ назван «Дж. Б. Ш., модель V»; более поздний переводчик явно перемудрил: «Дж. Б. Шоу - Евангелие от Марка, Глава V». Что может служить критерием истинности? Только лишь здравый смысл. С одной стороны, переводчик, не пропусти!.. С другой стороны, переводчик, держи себя в руках!

…А как же нам быть со “Sweet About Me”? Да внимательно послушать песню Gabriella Cilmi! Там есть одна маленькая подсказка, которая все расставляет по своим местам: перед основной строкой тихонечко-тихонечко поется «nothing”…

Вывод: слушаем приятную музыку, расслабляемся, готовимся встретить Новый год…

Есть такое стихотворение у Агнии Барто:

Дело было в январе,
Стояла елка на горе,
А возле этой елки
Бродили злые волки.

Вот как-то раз,
Ночной порой,
Когда в лесу так тихо,
Встречают волка под горой
Зайчата и зайчиха.

Кому охота в Новый год
Попасться в лапы волку!
Зайчата бросились вперед
И прыгнули на елку.

Они прижали ушки,
Повисли, как игрушки.

Десять маленьких зайчат
Висят на елке и молчат.
Обманули волка.
Дело было в январе,-
Подумал он, что на горе
Украшенная елка.

Весь вечер я провел на телестудии. А началось все просто: меня пригласили принять участие в новогодней программе, посвященной русскому языку. Мне предстояло судить некий конкурс, где показывали домашнее задание три команды одиннадцатиклассников. Им предложили перевести на язык сцены вышеприведенное стихотворение Агнии Барто, которое публике с чувством прочитал сидевший рядом со мной шоумен Карен Аванесян.
Две команды, не сговариваясь, пошли одним путем: показали, как по стихотворению снимается фильм (видимо, сегодня как никогда актуальна крылатая фраза Владимира Ильича о том, что кино - самое важное из искусств; по крайней мере, большая часть подрастающего поколения только с этим видом искусства и знакома). Одна из команд, правда, отличилась: детишки патриотично пародировали американского режиссера, который, разумеется, обанкротился - в условиях-то нынешнего финансового кризиса.
А третья команда пошла весьма творческим путем: сохранив размер и ритмику стиха, существенно его изменили. В новой версии зайчиха с двумя зайчатами украшали елку во дворе, когда дворник-приезжий (волк) решил елку срубить, - чтоб не баловали. А потом дворник-приезжий-волк обратил внимание на красоту елочных украшений, расчувствовался и пригласил зайчиху на танец под песню Ива Монтана.
Вынося вердикт по конкурсу, я постарался найти добрые слова для каждой команды. Первую похвалил за то, что не повелись на модный ныне жанр «хоррора» и деликатно обошли фразу «Десять маленьких зайчат Висят на елке и молчат». Вторую - за хороший американский акцент и за то, что трэш предпочли гламуру. Третью, которая понравилась мне больше всего, - за творческую фантазию и политическую зрелость (они единственные вспомнили про год семьи и таки нашли одинокой зайчихе мужественного, хотя и незаурядного друга). Но - и в этом суть истории! - позавидовал им как переводчик. Такое вольное прочтение оригинала, какое позволяет себе режиссер или поэт, нам и не снилось!

Так устроен человек, что в своих повседневных заботах он часто забывает о близких людях. Наверное, не о самых близких, не о членах семьи, и как правило, не близких географически, но близких… душой, с которыми тепло и легко общаться, рассуждать об устройстве жизни и общества. Вот ведь очень хочется встретиться, поговорить, - а некогда, и надо куда-то ехать, и лучше потом… И долгое время все это сходит с рук, а порой даже «потом» реализуется, и встречи происходят, хотя и все реже… Знаете, как на гигантском сложном пульте управления, когда на периферии сознания ощущаешь, что все датчики горят зеленым, а значит, можно особенно и не присматриваться. А затем вдруг одна зеленая лампочка гаснет, и ты бросаешься туда - а поздно.
Десятилетним мальчишкой я прочитал маленькую книжечку рижского издательства «Звайгзне» «Особая необходимость». Я тогда не запомнил автора, я тогда вообще не запоминал имена авторов, если это не Майн Рид и не Джек Лондон. Зато помню, какое впечатление произвела на меня эта яркая и живая книга. Вторая заочная встреча с этим писателем произошла у меня лет через десять, когда я уже студентом прочитал его роман «Дверь с той стороны» - и с тех пор навсегда запомнил имя Владимира Михайлова. Поразительно умный, глубокий, философский автор, и в то же время динамичный и трогательно эмоциональный. Если бы не братья С., он один безраздельно сиял бы на нашем фантастическом небосклоне. Да он и на их фоне сиял… Все, что писал Владимир Дмитриевич после «Двери», меня уже не удивляло - я такого от него ждал.
А еще через десять лет мне повезло - мой старший товарищ Слава Грачев, главный редактор журнала «ИР» (где я неутомимо писал то о медицине, то о железной дороге, то о сельском хозяйстве, то о других отраслях народного хозяйства, о которых я узнавал много нового - для себя), так вот Слава Грачев познакомил меня с Михайловым. И неожиданно мы очень быстро подружились. Я гостил у него в Риге, когда Михайлов был главным редактором журнала “Даугава” и первым набрался смелости (умный человек всегда найдет способ!) опубликовать “Гадких лебедей”. (Между прочим, меня тогда поразила его скромность; я до сих пор храню его визитку: «Владимир Михайлов, писатель»). А потом он переехал в Москву, и мы стали общаться чаще и теснее. Я с удивлением узнал, что он работал в райкоме КПСС (и написал рассказ о партсобрании в публичном доме; об этом рассказе он даже в самом узком кругу говорил шепотом и делал вид, что его потерял); я с удивлением узнал, что он работал в прокуратуре - уж очень не вязались эти должности с его характером. Он познакомил меня с Сергеем Снеговым, с Георгием Гречко и со многими другими интереснейшими людьми, причем не просто познакомил, а именно ввел в их общество, ибо в советские времена не с каждым знакомым говорили на кухне или в крошечном номере писательского дома творчества. Он буквально на моих глазах писал повесть «Стебелек и два листка» с посвящением своей дочке Вере, Веточке, - сейчас взрослой и красивой, а тогда красивой и маленькой-маленькой… И я понял, что за присущей ему иронией скрывается очень чувствительная душа, и удивлялся только одному - он зачем-то просил, что я звал его Димой (не нравилось ему имя Володя - не пойму почему). Очень талантливый, очень умный, очень порядочный, очень добрый…
Сегодня мы с ним простились.

Как обещал, предлагаю фрагмент текста, который я написал по просьбе главного редактора журнала «Если» – о так называемом Московском семинаре молодых писателей-фантастов. Августовский номер вышел, и я волен предложить эти строки тем, кому удобнее читать в сети. Если об этом вообще интересно читать кому-то, кроме участников тех событий…

В каком-то отношении советское время было благодатнее для творческого развития, чем нынешнее. Посудите сами. В наши напряженные динамичные дни, даже если ты не учишься дополнительно, тебя и не спросят, как загрузят работой – мы и задерживаемся дольше, и выходим порой по выходным, а уж голова точно не сразу отпускает от всех проблем. В советскую эпоху, отработав положенные часы, мы были совершенно свободны – ведь никто не мог работать дополнительно, а чтобы задержаться на работе – да такое просто немыслимо!
Я не знаю, благодаря кому изначально мы все собрались; я попал в московский семинар позже, когда костяк уже сложился. Среди нас были физики и милиционеры, преподаватели и журналисты; постоянно вливались новые люди – и, как правило, уходили: нелегок хлеб начинающего писателя! Помню, как сверкнул на семинарском небосклоне – белым плащом, глубоко надвинутой на лоб шляпой и длинным шарфом – то ли студент, то ли аспирант-сценарист Владимир Гусинский, впоследствии глава холдинга “Медиа-Мост” (НТВ, радиостанция “Эхо Москвы”, газета “Сегодня”, журнал “Итоги”), а ныне благополучно забытый…
Мои работы (переводы) обсуждали редко, и только со стороны, так сказать, русского языка. Наверное, тогда во мне и зародилась уверенность, что самое важное в переводе художественной литературы – стилистическая точность и выразительность.
Костяк семинара соединяли удивительно теплые дружеские отношения. Мы легко и с удовольствием встречались – и долго, с нежеланием расставались. Почему-то в память врезалась одна сцена: в час ночи после распития «тутовой» у Эдуарда Геворкяна теплая компания из семи человек спешит успеть в метро; и эти молодые здоровые парни горланят на ходу не что-нибудь, а стихотворение «Ворон» Эдгара По – на английском, одновременно выдавая два варианта перевода на русский!
Безусловно, всех нас объединяла любовь к фантастике. Однако стержень компании, ее дух задали наши руководители: Аркадий Стругацкий, Дмитрий Биленкин, Георгий Гуревич и Евгений Войскунский. Без тени величия, всегда к нам расположенные, они создали самое главное: среду творческого общения. В эту же среду часто и охотно «окунались» другие уважаемые и любимые нами люди: Роман Подольный, Владимир Михайлов, Сергей Снегов, Георгий Гречко… В наших, кажется, круглосуточных бдениях было все: и купания в ледяной ноябрьской воде Рижского залива (в исполнении гиревика-призера ГУВД Бориса Руденко), и бесконечные, до хрипоты разговоры о литературе, и активное увлечение противоположным полом, и предложение создать «Партию порядочных людей» (я тогда вздрогнул и шепотом спросил: «это в противовес КПСС?»)… Помню истории великолепного рассказчика Сергей Снегова в номере дубултовского Дома творчества; меня привел Владимир Михайлов, и только после его кивка и тихой фразы «при нем можно» Сергей Александрович, физик и гениальный писатель, одно время работавший с Сахаровым (и одно время сидевший в одной камере с Бухариным), стал рассказывать удивительные вещи про Семена Михайловича Буденного… А еще Сергей Снегов подарил мне свой роман «Весна ждать не будет» – почему-то слегка смутившись и с лестной надписью, начинавшейся словами «дорогому коллеге». Только потом, прочитав роман, я понял: книга была про шахтеров, а я тогда как раз заведовал горняцкой культурой…
Думаю, именно эта обстановка «равновеликости» с признанными мастерами и позволила многим участникам семинара вырасти в серьезных писателей. Московский семинар был больше, чем учебным процессом, он был… состоянием души!
…Мы были молоды и пылки, и весь мир был на ладони. Нас объединяли любовь к фантастике, схожие критические взгляды, желание работать – и отсутствие у всех публикаций. Потом стал приходить успех, приходить неравномерно, и через несколько лет это сказалось: одни стали печататься регулярно, другие лишь изредка, мы взрослели, расходились во взглядах, нас растаскивали зависть и подруги, кто-то уехал, кто-то перестал писать… Распалась дружная компания единомышленников. Но то ощущение духовной близости, та непередаваемая творческая атмосфера доброжелательности сохранятся навсегда, и я с огромной теплотой вспоминаю умных талантливых людей – участников московского семинара молодых писателей-фантастов.