Маршмэллоу. Байрон Спунер

Мы быстро пересекли долину и притормозили у небольшого озера, которое заметили с вершины холма. С неподвижной поверхности воды, когда её касались тёплые лучи солнца, поднималась лёгкая дымка. Пришлось заплатить смотрителю, чтобы он разрешил поставить машину, а взамен тот вручил нам брошюрку с картой, на которой были отмечены туалеты и места, где можно ставить платки. У берега оказалось значительно прохладнее. Мы шли не спеша, почти бесшумно. Впереди, у самой кромки воды, лягушки в спешке прыгали в озеро c негромким криком, будто предупреждая остальных, и как по волшебству исчезали в грязи, стоило только нам подойти поближе.

Слоуген начал перечислять названия уток, которые громко крякали поодаль от берега.

– Серые так и называются – серые утки. А там, знаешь, кто? Американская свиязь. Мы называли их плешивыми, когда мне было столько же, сколько сейчас тебе. Рядом с ними обыкновенный гоголь. А видишь вон того, с белым затылком? Это малый гоголь. Когда я был маленьким, в Теннесси их было очень много, практически миллионы. – Он всё время рассказывал о детстве, и, стоило признать, в детстве ему было гораздо веселее, чем мне.

– А куда они делись? – спросил я.

– Никуда не делись, – ответил он. – Их всех перестреляли.

Мы пошли по гальке вдоль берега, где лежали каноэ и небольшие парусники.

Перед нами с шумом выскочила длинноногая птичка и побежала прочь короткими, суматошными рывками, не сильно отдаляясь – всего метров на пять, не больше.

– Это зуёк. Видишь, крыло подволакивает? Смотри, манит нас ярким белым пятном. Это он так дурачит хищников – и нас тоже по ошибке – притворяется, что у него крыло сломано. Пытается нас отвлечь, сбить с толку. Если подойти слишком близко, он улетит, с ним всё в порядке. Видимо, у него тут где-то гнездо, скорее всего, в другой стороне, он нас прочь уводит.

Мы остановились и смотрели на зуйка, пока он, наконец, не улетел.

– Полагаю, о том, чтобы тебе на время уехать со мной и Евой в Мемфис, никто уж и не вспоминает?

Слоуген и Ева, в основном Слоуген, конечно, звали меня с собой, когда они, наконец, соберутся уехать, если вообще когда-нибудь сподобятся. Они хотели, чтобы я пожил с ними в Мемфисе годик. Прошлым летом я уже жил полтора месяца у бабушки в Форт-Лодердейле, так что мне было не привыкать.

Пару недель назад он мне сказал:

– Представь, как хорошо было бы тебе вырваться из этого сумасшедшего дома, начать заново испорченный учебный год. Я просто предлагаю немножко отдохнуть у нас в Мемфисе. Всего год. Мы отправим тебя в школу, чтобы ты не отставал.

– Я вырос в Мемфисе, – продолжил он. – Замечательный город для ребёнка. Там много других детей, у тебя будут друзья. Участок есть небольшой. Он принадлежал моему отцу. Амбарчик, может, построили бы. Там теплее градусов на десять, а в остальном, как здесь.

Но мои папа и мама, в основном мама, конечно, никак не соглашались; мама вообще слетела с катушек, кричала, что идея сумасбродная, и в конце концов заявила:

– Я не позволю этим двоим забрать у меня моего сына.

Все остальные посчитали, что она сильно перегибает палку, но возразить никто не решился. Воплей и слёз было очень много.

– Да, сложновато, – сказал я.

– Понимаю, – ответил он, – я знал, что шансов маловато, но меня всегда манили трудноосуществимые планы.

– Ну, как есть...

– Давай-ка вернёмся к машине, – сказал он, и мы пошли обратно.

– Люди всё время сбиваются с пути, – сказал он, и я был уверен, что он имел в виду не обратный путь к автомобилю. – И нужно их простить, даже если не получается помочь им снова отыскать верную дорогу.

– Я уже сказал им, что не поеду, – заметил я.

– Ты правда так хочешь, или говоришь так потому, что тебя не отпускают, а на самом деле хочешь поехать?

Я подумал об этом некоторое время, пока мы шли.

– Только так получится всё уладить, – наконец, сказал я, – чтобы все были довольны.

– Чтобы все были довольны – не твоя забота, – сказал он, – думаю, это лишь усложняет ситуацию.

Я и не думал, что усложняю ситуацию. Всё всегда так и было. Такова жизнь.

Мы молча миновали одинокую сторожку смотрителя, будто опасались, что он подслушает.

– Знаешь, мне нужно кое-что тебе сказать, мы с Евой утром уезжаем. Поедем обратно в Мемфис. Сегодня утром решили.

Я уставился на него в замешательстве.

– Я думал остаться, пока не закончу тут дела с твоим папой, – продолжил он. – Но...

Гравий на стоянке скрипел и похрустывал под ногами.

– После этой истерики вчера и того, как... как твоя мама сорвалась на Дэйви...

Он так и не закончил мысль.

Затем он добавил:

– Не нужно быть Зигмундом Фрейдом, чтобы понять, что твою маму злит совсем не Дэйви. Ну, или, по крайней мере, не только Дэйви. Он просто стал последней каплей. Она злится на твоего папу, и на тебя. На меня с Евой тоже. Так что пора бы прислушаться к голосу здравого смысла и свалить, глядишь, может маме твоей станет хоть немножко легче.