Маршмэллоу


Автор — Байрон Спунер


Проехав однажды через долину, мы остановились у озера, которое видели с вершины горы. Сквозь поднявшийся туман продирались редкие солнечные лучи. Нам пришлось заплатить смотрителю за парковку и получили брошюру с картой, показывающей стоянки и туалеты. На берегу озера было холоднее. Мы двигались медленно, молча. Перед нами с тихим тревожным кваканьем прыгали в воду лягушки, быстро, как по волшебству, исчезая в тине при нашем приближении.


Слоган перечислял названия уток, гогочущих в центре озера.


— Вот те серые — так и зовутся Серыми. А там? Американская свиязь. Когда я был в твоем возрасте, мы звали их «лысыми». Обыкновенный гоголь, прямо перед ними. Вон тот, с белым пятнышком на голове — Малый Гоголь. Я, когда был маленьким, и мы жили в Теннесси, там была куча этих ребят, миллионы, — Слоган постоянно рассказывал о своём детстве и мне пришлось признать, что в его рассказах всё звучало немного лучше, чем в моей жизни.


— Куда они улетели? – спросил я.


— Они никуда не улетали, — ответил он. — Их истребили.


Мы пошли вдоль усыпанного гравием берега, где рядом с пляжем стояли каноэ и маленькие лодки.


С короткими, беспокойными взмахами крыльев впереди нас сломя голову неслась длинноногая птица, всегда держась на расстоянии пятнадцати футов.


— Это Крикливый зуёк. Видишь, как у неё крыло странно выглядит? Как она показывает нам белое пятнышко? Это для того, чтобы обмануть хищников — в данном случае, нас — заставить наблюдателя думать, что у неё сломано крыло. Она пытается увести, отвлечь нас. Если подойдёшь слишком близко, она улетит. С ней на самом деле всё в порядке. Наверняка рядом её гнездо. Скорее всего, в направлении, противоположном тому, откуда она бежит.


Мы остановились и смотрели на птицу, пока она, наконец, не улетела.


— Хочешь провести летние каникулы со мной и Евой в Мемфисе?


У Слогана и Евы, а по большей части, у Слогана, был план забрать меня с собой, если вдруг, когда-нибудь они соберутся уезжать домой. В Мемфисе, я бы мог прожить с ними год или около того. Прошлым летом я шесть недель гостил у бабушки в Форт—Лодердейле, так что мне уже не казалось это таким фантастическим.


Он объяснял мне это за пару недель до каникул: «Подумай, как было бы здорово уехать от всего этого бардака, от этого ужасного семестра в школе? Я тебе просто предлагаю уехать с нами на год. В Мемфисе, мы пристроим тебя в школу, так что продолжишь учиться, отставать не будешь. Я там вырос, для ребёнка это прекрасное место. Там много других мальчишек твоего возраста, с которыми ты подружишься. Есть земельный участок. Он ещё отцу моему принадлежал. Амбар построим. Теплее, конечно, на десять градусов, но в остальном, всё как также».


Но мои отец и мать, в большей степени мать, не купились: она вообще в бешенство пришла от этих планов, назвала их «хренью» и заявила: «Я не позволю этим двоим похитить моего сына». Остальные подумали, что она слишком драматизирует, но ничего не сказали. Было много слёз и криков.


— Да, это сложно, — пробормотал я.


— Я понял, — сказал он. — Знал, что это рискованный шаг, но рисковать мне всегда нравились. — А всё же…


— Вернёмся к машине, — бросил он, и мы повернули обратно.


— Люди всегда сходят с верного пути, — сказал он и я был уверен, что говорил он не о пути к машине. — И тебе нужно их простить, даже если не можешь им помочь снова найти этот самый путь.


Я ответил:


— Я уже сказал им, что не поеду.


— Ты правда хочешь остаться или делаешь это, потому что они бы тебя не отпустили, даже если бы ты захотел поехать?


Я подумал об этом с минуту, пока мы шли.


— Это единственный способ всё расставить по местам, — заговорил я. — Чтобы все были довольны.


— А это не твоя работа – делать всех довольными, — ответил он. — Я думаю, что это часть проблемы, — ответил он. Но я считаю, что проблемы здесь нет. Так просто было. Такова была жизнь.


Мы молча прошли мимо кабинета смотрителя, будто боясь, что он подслушает.


— Слушай, хочу сообщить тебе. Завтра мы уезжаем, я и Ева. Возвращаемся в Мемфис. Мы решили этим утром.


Я уставился на него.


— Я хотел остаться, пока не закончу кое-какие дела с твоим батей, — сказал он. — Но…


Камушки на полу стоянки хрустели и потрескивали у нас под ногами.


— После всех скандалов прошлой ночью и всего… всего этого дерьма между твоей мамкой и Дэйви…? — он не закончил мысль, а затем сказал:


— Не нужно быть Зигмундом Фрейдом, чтобы понять, что тирады твоей матушки не о Дейви. Ну, или по крайней мере, не все. Он просто катализатор. Они – о твоём бате, о тебе. Они и обо мне с Евой. Так что, это одна из причин, почему мы валим отсюда. Чтобы отдохнуть немного от твоей мамы.