Мы пересекли долину и остановились у озера, которое заметили с вершины горы. Когда его коснулись солнечные лучи, с поверхности поднялся туман. Пришлось заплатить рейнджеру за парковку, зато мы получили брошюру с картой, на которой отмечены места для кемпинга и туалеты. На берегу озера было прохладнее. Мы шли медленно, тихо. Впереди лягушки прыгали в воду с тихим тревожным писком, волшебным образом исчезая в грязи, когда мы приближались.

Слоган называл виды уток, гоготавших посреди озера:

— Вон там — серые утки. А тех видишь? Американские свиязи. В детстве мы называли их плешивчиками. Рядом с ними — гоголь. А вон та утка с белым пятном на голове? Это головастик. Когда я был мальцом, жил в Теннесси, их было куда больше. Миллионы! — он вечно рассказывал истории из детства, и, если честно, все они казались лучше той, в которой оказался я.

— И куда они делись? — спросил я.

— Никуда не делись. Их перестреляли.

Мы шли вдоль гравийной отмели, на которой стояли каноэ и маленькие парусные лодочки.

Длинноногая птица носилась короткими тревожными перебежками впереди, не подпуская нас ближе чем на пять метров.

— Это зуёк. Видишь, какое у него странное крыло? Он как будто показывает белое пятно. Так они обычно обманывают хищников. Но мы для него опасности не представляем. Он отвлекает, сбивает с толку, заставляя думать, что крыло сломано. А подойдёшь поближе — улетит. Крылья-то на самом деле в полном порядке. Наверное, гнездо где-то рядом, вот и уводит нас подальше.

Мы остановились, проследили за птицей взглядом, и она наконец улетела.

— Так что думаешь, поедешь в Мемфис с нами? Или теперь об этом можно забыть?

Слоган и Ева (по большей части Слоган) предлагали забрать меня домой, если когда-нибудь соберутся уехать. Домой, в Мемфис, где я мог бы остаться с ними на целый год или типа того. Прошлым летом шесть недель я жил с бабушкой в Форт-Лодердейле, так что мне это было не в новинку.

Слоган объяснял пару недель назад:

— Подумай, как здорово будет свалить из этого балагана, забыть об испорченном школьном семестре. Сделаешь перерыв, вернёшься с нами в Мемфис. Всего на год. Мы отправим тебя в местную школу, отставать не будешь. Я сам вырос в Мемфисе. Отличный город для мальчишки. Вокруг много сверстников, есть, с кем расти. Там у нас есть клочок земли. Отцовский, с амбаром. И там теплее градусов на десять, а в остальном — всё как здесь.

Но отцу с матерью идея пришлась не по душе. Особенно матери. Она чуть с ума не сошла от такой перспективы, назвала план абсолютно бредовым и заявила:

— Я не позволю этим двоим похитить сына.

Все решили, что она слишком бурно реагирует, но никто ничего не сказал. Криков и слёз и без того было много.

— Да, всё сложно, — произнёс я.

— Понимаю, — отозвался Слоган. — Я знал, что предложение рискованное, но не мог иначе.

— И всё же...

— Давай вернёмся к машине, — предложил он, и мы развернулись. — Люди часто сбиваются с пути, — произнёс Слоган, и я был почти уверен, что говорит он не о дороге на парковку. — И нужно уметь прощать, даже если не можешь помочь им снова найти свой путь.

Я отозвался:

— Я уже сказал, что не поеду.

— Ты правда этого хочешь или остаёшься только потому, что тебя не отпустили бы, даже если бы ты захотел?

Я думал об этом, пока мы шли дальше.

— Только так я смогу всё устроить, — сказал я. — Сделать всех счастливыми.

— Делать всех счастливыми — не твоя забота, — отозвался Слоган. — И я считаю, что это лишь часть проблемы.

Я даже не думал, что есть какая-то проблема. Просто так сложились обстоятельства. Жизнь.

Мы прошли мимо будки рейнджера в тишине, будто боялись, что он подслушает.

— Слушай, я должен тебе сказать: мы уезжаем завтра утром. Мы с Евой. Возвращаемся в Мемфис. Сегодня решили.

Я уставился на него.

— Я хотел бы задержаться, пока не улажу все дела с твоим отцом, — выговорил он. — Но...

Гравий хрустел под ногами.

— После вчерашнего переполоха и той... той ссоры между твоей мамой и Дэйви... — он не договорил. А потом заявил: — Не обязательно быть Зигмундом Фрейдом, чтобы понять, что тирады твоей матери относятся не к Дэйви. По крайней мере, не только к нему. Он стал катализатором. Она говорила о твоём отце, о тебе. О нас с Евой тоже. Это одна из причин, почему мы хотим смыться: может, так твоей маме будет полегче.