Байрон Спунер

Зефирки

Мы с вершины горы высмотрели озеро, и как только пересекли долину, сразу попали на берег. Там солнечные лучи коснулись воды — и над ней поплыл туман. Чтобы войти в парк, пришлось смотрителю заплатить — а он дал нам буклет с картой, а там были обозначены места для палаток и туалеты. На берегу оказалось прохладно. Мы шли медленно и не шумели. Но уже у самого озера всполошили лягушек, а они запищали, попрыгали в воду и сразу пропали в иле, как не бывало, ну и чудеса!

Ещё утки закрякали, поплыли на середину озера — а Слоган стал перечислять их мне одну за другой:
— Вон те серые — серые утки и есть. Там? Свиязи. Когда мне было столько, сколько тебе сейчас, мы их лысыми называли. Рядом с ними обычные гоголи. А вон те, с белым пятном на голове? Гоголи-головастики. У нас в Теннеси, когда я ещё мальчишкой был, они миллионами кишели.

Он всегда припоминал, как был мальчишкой — и да, не поспоришь: если на слово поверить, детство у него выдалось чуть получше, чем у меня.

— А потом-то куда подевались?

— Да никуда, — ответил Слоган. — Перестреляли всех.

Мы шли по камешкам к каноэ и парусным лодочкам (их туда вытащили на берег).

Прямо перед нами замельтешила птичка, такая длинноногая, — и всё не унималась, и металась туда, сюда, — раз! два! — а от нас держалась футах в пятнадцати.

— А, зуёк, самка. Видишь, у неё что-то с крылом? Вон, вон, белое — так и мелькает? Это чтобы хищников дурачить — ну или нас, раз она обозналась: пусть мы все решим, что у неё крыло перебито. Она же отваживает, отвлекает. Если чересчур близко подойдём, улетит: всё с ней в порядке. У неё, наверное, рядом гнездо — и если прикинуть, куда именно она уводит, то оно, скорее всего, в противоположной стороне и окажется.

И пока птичка не улетела, мы всё следили за ней.

— А ты вроде бы сразу решил, что со мной и с Евой поедешь в Мемфис, — но сейчас расхотел?

Вместе с Евой Слоган, а больше-то именно он, придумал: они, мол, возьмут меня в дом, когда наконец соберутся обратно (и если соберутся вообще). В дом — то есть в Мемфис: они там оставят меня при себе на год или около того. А я прошлым летом уже полтора месяца прогостил у бабушки в Форт-Лаудерделе, а потому мне и в голову не пришло ничего вроде «ого, ну он и загибает».

Пару недель назад Слоган мне всё растолковал так:
— И дома у вас полный разброд, и семестр, считай, весь испорчен, а тут ты раз — и уедешь! Хорошо же, а? Ты обдумай. Я тебе предлагаю всего-то: сделай уже перерыв и езжай с нами в Мемфис. На год. Мы тебя в школу отправим, так не отстанешь, учёбу не завалишь. Да я же сам в Мемфисе вырос. Для мальчишки — лучше не придумаешь.Там и других ребят полно — будет с кем вместе расти. Земли, правда, немного. Она раньше папина была. Надо бы хоть сараюшку построить. Там на улице же — не как здесь, а теплее градусов на десять, но всё остальное — не отличишь.

Только папа с мамой не купились, особенно мама; на самом-то деле она от такого предложения почти на стенку полезла, и ответила: мол, план чиканутый. И ещё:
— А вот и нет. Чтобы эти типы моего сына похитили? Не позволю!

И любой бы подумал: как-то совсем она преувеличивает… но все так ни слова и не сказали. Слишком уж мама кричала и плакала.

— Ну да, — согласился я, — расхотел. Очень всё сложно.

— Понял, — ответил Слоган. — Я знал: ловить нечего, — но я и люблю пробовать, когда ловить нечего.

— А всё-таки…

— Давай-ка к машине, — перебил Слоган, и мы повернули назад. — Люди вечно плутают в трёх соснах, — добавил он, и, по-моему, скорее всего не о том, как вернуться к машине. — И даже если не получается кого-то по верному пути направить, приходится их прощать.

Я ответил:
— Я уже всем рассказал: нет, никуда не поеду.

— А ты на самом деле не хочешь ехать — или остаёшься только потому, что тебя не отпустят, даже если бы ты и правда хотел?

И пока мы шли, я об этом целую минуту думал. А потом ответил:
— Я только так и могу поступить, чтобы всё сложилось — и всем понравилось.

— Так поступать, чтобы всем понравилось, — не твоя забота, — сказал Слоган. — И тут, как я понимаю, отчасти и загвоздка.

«Да не загвоздка, — подумал я, — а просто всё так и бывает. Ну, в жизни».

Мы шли мимо будки смотрителя — и по дороге молчали, как будто боялись: а вдруг он нас подслушает.

— Эй, я тебе вот что скажу: мы двое, я и Ева, завтра в самую рань выезжаем. Обратно в Мемфис. Сегодня утром решили.

Я на Слогана так и уставился.

— Я-то хотел тут ещё поболтаться, дела с твоим папкой уладить, — пояснил он, — но только… — и под ногами у него заскрипел и захрустей гравий, — …после всей вчерашней катавасии и всей… ну, хрени, которую твоя мама Дейви закатывает, — как?.. — Слоган не договорил, и показалось, что мысль повисла в воздухе. А потом он добавил: — Тут не надо Зигмундом Фрейдом быть! И так всё понятно: мама твоя не из-за Дейви разоряется. Ну или не только из-за него. Дейви — ну, повод, катализатор. А она всё — про твоего папу. И про тебя. И про меня с Евой тоже. Вот потому мы и собрались свинтить: пусть твоей маме хоть чуть-чуть полегчает.