Миновав долину, мы остановились у озера, которое заметили еще с вершины горы. Над водой, тронутой лучами восходящего солнца, поднимался туман. Один из рейнджеров взял с нас деньги за парковку и выдал брошюру с картой кемпингов и туалетов. У края озера было прохладнее. Мы медленно зашагали вперед, не говоря ни слова. Лягушки чуть поодаль от нас бросились в воду, тревожно попискивая, а при нашем приближении исчезли в иле, словно по волшебству.

Слоган показывал на уток, с гоготом устремившихся к центру озера, называя их по видам.

— Вон те серые — воркушки. А там — американский свиязь. Когда я был в твоем возрасте, мы звали их лысаками. Сразу рядом — гоголь. Видишь ту с белым пятном на голове? Это гоголь-головастик. В детстве, когда я жил в Теннесси, птиц было куда больше — миллионы.

Он постоянно вспоминал свое детство, и, по правде говоря, жилось ему тогда гораздо веселее, чем мне в моем нынешнем положении.

— Они что, улетели? — спросил я.

— Нет, не улетели. Их всех перестреляли.

Мы прошлись по галечному берегу мимо нескольких каноэ и небольших парусных лодок, лежащих на мели.

Перед нами метрах в четырех или пяти опрометью носилась длинноногая птица, передвигавшаяся с место на место короткими суетливыми перебежками.

— Это крикливый зуек. Посмотри на крыло — как он его выгнул. Вон белое пятнышко показывает. Так зуйки обманывает хищников, то есть нас с тобой, хоть мы ему и не угроза, будто крыло сломано. Птичка хочет нас отманить, отвлечь. Если подойдем ближе, она тут же улетит. С ней все в полном порядке. Наверное, тут где-то рядом гнездо, скорее всего, в той стороне, откуда она бежит.

Мы остановились понаблюдать за зуйком, пока он в конце концов не улетел.

— Так что, не поедешь все-таки в Мемфис погостить у нас с Эвой?

Слоган и Эва — точнее, задумка почти целиком принадлежала Слогану — предложили мне поехать в Мемфис и остаться у них дома на годик-другой, когда и если они все же надумали бы уезжать. Прошлым летом я больше месяца провел у своей бабушки в Форт-Лодердейле, так что сама мысль не показалась мне чем-то нереальным.

Он объяснил мне свой план пару недель назад:

— Только подумай, как приятно тебе будет уехать прочь от этого бардака, отвлечься от неприятностей в школе. Съездишь с нами в Мемфис, передохнешь — только-то и всего. Хотя бы на год. Мы устроим тебя в местную школу — будешь там учиться и не отстанешь. Я сам рос в Мемфисе. Там отличное место для мальчишки. В округе полно других ребят, с которыми можно дружить и гулять. У нас свой дом и небольшой участок. От отца остался. Есть амбар. И там теплее градусов на десять, а так все то же самое, что и здесь.

Но отец с матерью, особенно мать, не хотели и слушать. Мало того, от подобной перспективы мама чуть ли не впала в бешенство и назвала идею совершенно идиотской

«Я не дам этой парочке похитить моего сына», — вот как она выразилась, что все остальные посчитали чересчур болезненной реакцией на вполне безобидное предложение, но никто ничего не сказал. Потом начались крики и слезы.

— Да, все сложно, — ответил я.

— Понимаю. Шанс был небольшой, но я всегда любил рисковать.

— И все-таки…

— Пойдем к машине, — предложил Слоган, и мы двинулись в обратную сторону.

— Люди постоянно сбиваются с пути, — сказал он, и я сразу понял, что говорит он не о дороге назад. — И не нужно держать на них зла, даже если тебе не удалось вновь направить их в нужное русло.

— Я уже сказал родителям, что не поеду.

— А ты и вправду не хочешь ехать или отказываешься только потому, что они тебе не разрешают, хотя сам не против?

Я немного подумал, пока мы шли.

— Только так я могу все уладить, — наконец ответил я, — всем угодить.

— Ты не обязан всем угождать. В этом-то, думаю, и кроется часть проблемы.

Тогда у меня даже мысли не возникло, что случившееся можно назвать проблемой. Просто таков был порядок вещей. Такова была жизнь.

Поравнявшись с будкой рейнджера, мы замолчали, будто опасаясь, что он нас подслушает.

— Значит так, я должен тебе кое-что сказать. Завтра мы с Эвой уезжаем. Возвращаемся в Мемфис. Мы решили этим утром.

Я долго смотрел на Слогана.

— Не мешало бы, конечно, остаться еще на некоторое время, закончить кое-какие дела с твоим стариком, но…

Гравий парковки звонко захрустел у него под ногами.

— После той перепалки прошлым вечером и всей… всей той дурацкой истории с твоей мамой и Дэйви…

Слоган не стал уточнять. Немного помолчав, он продолжил:

— Ее тирады не о Дэйви — тут не надо быть Зигмундом Фрейдом, чтобы это понять. Или, по крайней мере, не только о нем. Просто с него все началось. Все дело в твоем папе и в тебе. И во мне с Эвой тоже. Вот одна из причин, почему мы решили смотать удочки — чтобы дать твоей маме немного продыху.