Пересекая долину, мы остановились у озера, которое заметили с вершины горы. Туман поднялся с его поверхности, когда её осветило солнце. Мы заплатили рейнджеру за парковку и получили буклет с картой, на которой были указаны места для кемпинга и туалеты. На берегу озера было прохладнее. Мы шли медленно, тихо. Впереди лягушки прыгали в воду, тихо и тревожно попискивая, и волшебным образом исчезали в грязи, когда мы приближались.
Слоген называл разновидности уток, сбившихся в кучу посередине озера.
— Эти серые так и называются — серые утки. Вон та? Американская свистуха. Когда мне было столько же, сколько тебе, мы называли их лысухами. Рядом с ней гоголь обыкновенный. А та, что с белым пятном на голове, — гоголь американский. Когда я был мальчишкой и жил в Теннесси, их было гораздо больше. Миллионы.
Он постоянно говорил о своем детстве, и надо признать, что оно казалось куда более привлекательным, чем мое.
— Куда они делись? — спросил я.
— Никуда. Их перестреляли.
Мы шли по галечному берегу, где лежали каноэ и небольшие парусные лодки.
Длинноногая птица металась перед нами, делая короткие, беспокойные прыжки, но не подходя ближе пятнадцати футов.
— Это крикливый зуёк. Видишь, кажется, что у нее что-то с крылом? Она все время показывает нам белое пятно? Это чтобы обмануть хищников — которыми она ошибочно считает нас, — заставить их думать, что у нее сломано крыло. Пытается заманить нас и отвлечь. Если подойти слишком близко, она улетит без помех. Возможно, у нее гнездо поблизости. Возможно, в противоположном направлении от того, куда она бежит.
Мы остановились и наблюдали за птицей, пока она не улетела.
— Полагаю, идея ненадолго съездить с Евой и со мной в Мемфис не встретила энтузиазма?
Слоген и Ева — в основном Слоген — придумали этот план, чтобы взять меня с собой домой, если (и когда) они наконец соберутся уезжать. Домой, в Мемфис, где я должен был остаться с ними на год или около того. Предыдущим летом я уже провела шесть недель у бабушки в Форт-Лодердейле, так что идея казалась мне неплохой.
Он объяснил мне это пару недель назад.
— Подумай, сколько пользы тебе принесет побег от всего этого бардака. Полугодие в школе все равно загублено. Я предлагаю тебе просто взять паузу, вернуться с нами в Мемфис. На год. Мы устроим тебя в школу, ты не отстанешь от сверстников. Я вырос в Мемфисе. Прекрасное место для маленьких мальчиков. Там много других ребят, с которыми можно проводить время. Дом на небольшом участке земли, который принадлежал моему отцу. У нас был сарай. Там теплее градусов на десять, но в остальном все как здесь.
Однако мои отец и мать — прежде всего мать — не купились. Точнее, мать пришла в бешенство, заявив, что это дьявольский план и что она не позволит «этим двоим» похитить ее сына. Все остальные сочли, что она, мягко говоря, преувеличивает, но никто ничего не сказал. Было много крика и плача.
— Да, все сложно, — сказал я.
— Я понимаю, — отозвался он. — Я знал, что это маловероятно, но мне всегда нравились ситуации, когда шансов мало.
— И все же...
— Давай вернемся к машине, — сказал он, и мы повернули назад.
— Люди постоянно сбиваются с пути, — сказал он, и я был уверен, что он говорит не о возвращении к машине. — Ты должен прощать их, даже если не можешь помочь им снова найти дорогу.
— Я уже сказал им, что не поеду.
— Это то, чего ты действительно хочешь? Или ты делаешь это только потому, что они тебе не разрешили, даже если бы ты хотел поехать?
Я задумался на минуту, не сбавляя шага.
— Только так я могу добиться того, чтобы все шло нормально, — сказал я. — Сделать всех счастливыми.
— Делать всех счастливыми —не твоя работа, — сказал он. — И в этом, я думаю, часть проблемы.
Я не думал, что есть какая-то проблема. Просто все вот так. Жизнь такая.
Мы прошли мимо будки рейнджера молча, как будто боялись, что он подслушает.
— Слушай, я должен сказать тебе. Мы с Евой уезжаем завтра утром. Возвращаемся в Мемфис. Решили сегодня утром.
Я уставился на него.
— Я планировал остаться здесь, пока не закончу кое-какие дела с твоим папой. Но...
Гравийное покрытие стоянки хрустело под его ногами.
— После всей этой шумихи прошлой ночью и всего... всего этого дерьма насчет твоей мамы и Дэйви...
Он не договорил. Потом сказал:
— Не нужно быть Зигмундом Фрейдом, чтобы понять — твоя мама говорит не о Дэйви. Или, по крайней мере, не только о нем. Он просто катализатор. Она говорит о твоем папе и о тебе. О нас с Евой. Это одна из причин того, что мы собираемся сбежать. Может, без нас твоей маме будет проще.