Однажды мы завтракали у себя в комнатах колледжа. Саймон восседал за столом и, как обычно, беспощадно критиковал всё происходящее в мире, о чём ему доводилось прочитать в утренней газете.


– Замечательно! – недовольно проворчал он. – Похоже, к нам нагрянула толпа иностранных фотографов, которые в поисках халявы жаждут обнажить свои плёнки – да и Бог знает что ещё – перед старой доброй Англией, которая любуется на всю эту экзотику. Прячьте своих дочерей, жители Богнор-Региса! Европейские папарацци разгуливают по стране!


Он ещё поразглагольствовал в том же духе, а потом вдруг воскликнул:


– Постой! Глянь-ка сюда! – Саймон резко встряхнул газету и выпрямился в весьма необычной для него позе.


– Куда? –лениво спросил я. Его привычка читать газету вслух, сопровождая каждую новость нескончаемым потоком пренебрежительных замечаний, насмешек и сарказма, щедро приправленных цинизмом собственного приготовления, давно перестала меня забавлять. Я научился что-то бормотать ему в ответ, не отрываясь от своих тостов и яиц всмятку. Это избавляло меня от необходимости прислушиваться к его тирадам, хотя порой они и отличались завидным красноречием.


– Какой-то шотландец был ошарашен, увидев тура на своём участке.


– Ну надо же! – Макая уголок своего тоста в жидкий желток яйца, я читал статью о разгневанном машинисте лондонского метро, который никак не хотел останавливаться и выпускать пассажиров на станциях, и целый поезд обезумивших от паники людей более пяти часов колесил по кольцевой линии. – Как интересно!


– Судя по всему, зверюга вышла из ближайшего леса и рухнула в середине сенокосного поля милях в двадцати к востоку от Инвернесса. – Саймон слегка опустил газету и пристально посмотрел на меня поверх неё. – Ты вообще слышал, что я сейчас сказал?


– Каждое слово. Зверюга вышла из леса и свалилась где-то возле Инвернесса. Наверное, от тоски. Как я её понимаю, – ответил я.


Саймон уставился на меня:


– Неужели ты не понимаешь, что это значит?


– Это значит, что в местное учреждение Королевского общества по защите животных поступит звонок. Подумаешь, важное событие! – Я отпил кофе и перевёл взгляд на газету, раскрытую на странице спортивных новостей. – Не назвал бы это новостью.


– Ты ведь не знаешь, что такое тур, верно? – обвинительным тоном произнёс Саймон. – Ты понятия не имеешь об этих животных.


– Какое-то животное. Ты сам только что сказал, – возразил я. – И вообще, Саймон, ну и газетёнки ты читаешь! – я презрительно ткнул пальцем в раскрытую газету, которую он держал в руках. – Ты только посмотри на эти кричащие заголовки: «Принцесса замешана в сексуальном заговоре пришельцев!», «Шок и ужас: уикенд епископа в турецком массажном салоне!» Читая эту жёлтую прессу, ты только подпитываешь свой пессимизм.


Но Саймона это ничуть не смутило:


– Но ведь ты и правда не имеешь ни малейшего понятия о турах. Ну же, Льюис, признайся.


Я решил рискнуть и предположил наугад:


– Какая-нибудь порода свиней.


– Прекрасная попытка! – Саймон откинул голову и захохотал. Этот противный смех, чем-то напоминающий лисий лай, он пускал в ход всякий раз, когда хотел высмеять невежество собеседника. Вообще, Саймон великолепно отточил свою способность высмеивать – он был мастером презрительных насмешек и колкостей.


Я не собирался поддаваться на его провокации и вернулся к своей газете, набив рот тостом.


– Что ты сказал? Порода свиней? – не унимался Саймон.


– Ладно, ладно! И что же такое тур, позволь полюбопытствовать, профессор Ронсон?


Саймон сложил газету пополам, потом ещё пополам. Пригладив газету, он выставил её передо мной:


– Тур – это разновидность быка.


– Да что ты говоришь! – воскликнул я с притворным изумлением. – Бык, значит? И он упал на каком-то луге? Боже мой, чего только не придумают! – я зевнул. – Я тебя умоляю.


– Если бы это был обычный бык, ничего особенного здесь не было бы. – согласился Саймон. А потом добавил: – Но этот бык – существо ледникового периода, которое считается вымершим уже две тысячи лет.