1. #zuluya

Граф Щербачёв помог Лашингтону раздеться и повесил его пальто на гвоздь, уже занятый иконой. Пододвинул банкетку.
− Присаживайтесь... У вас не найдётся сигареты? Сам угостить не могу, у нас их не водится, а если удаётся добыть, дядюшка набивает свой карман, и попробуй потом выпроси… Чуть позже сообразим чайку.
Гостя он семейству не представил, впрочем, никто в комнате даже не обернулся. Девочка с косичками перешла с фортепианных гамм на пятипальцевые упражнения. Прервавшись, она слезла с табурета, подкрутила его высоту и вновь забарабанила по клавишам.
− Согласитесь, всякому терпению есть предел, − вздохнул граф. – Вам-то хорошо, вы англичанин, и профессия у вас вполне сносная, но представляете, каково приходится мне?
В полумраке комнаты блеснула чья-то лысина. Не тот ли это дядюшка, который вечно прикарманивает сигареты, подумал Лашингтон. Осознав, что граф ждёт ответа, он высказался в том духе, как много потеряли русские.
− Да нет, тут другое, − покачал головой Щербачёв. – Я так же себя чувствовал, когда учился в Пажеском корпусе, даже хуже. Просто депрессия, как у вас выражаются… а вдобавок проклятый кашель.
− Сочувствую.
− Да ещё и родственники… родственники…
− В самом деле?
− Понимаете, что я имею в виду?
Жару от натопленной печи усугубляли заклеенные бумагой оконные рамы, а в углу, где восседала дряхлая старуха, зловеще чадила керосиновая лампа. Едва не перевернув её, старуха отбросила плед с колен, поднялась на ноги и потащилась к двери. Лашингтон вскочил, уступая дорогу.
− Моя бабушка, − кивнул граф, − помните, я рассказывал? Упрямая как чёрт… но не беспокойтесь, по-английски она не понимает, да к тому же глуха, можете не стесняться… Короче, как я уже говорил, иногда становится просто невыносимо.
− Нужна помощь?
− Я инженер, как вы знаете… но кому тут нужна моя специальность? С ужасом думаю, что так и останусь в одной комнате с этими людьми. Впрочем, когда в юности я собирался поступить в кавалергарды, ощущение было такое же. Ни единого просвета впереди, одна бесконечная череда светских приёмов и скучных полковых будней… Хочу, чтобы вы поняли: дело не в одних лишь тяготах эмигрантской жизни.
− А что ещё?
− Да, есть кое-что, − снова вздохнул Щербачёв. – Нечто особенное, и уже давно. Признаюсь вам: всё дело в госпоже Мавриной.
− Вот как?
− С тех пор, как мы плыли на пароходе, меня не оставляют мысли о ней. Видеться мы не можем, да и какой смысл? Я ей не нравлюсь – это ясно. Вот что угнетает больше всего.
− Да, конечно, − согласился Лашингтон, − ситуация не из лёгких.

2. 2day

Венерина гора (Энтони Пауэлл)

Граф Щербачев принял от Лашингтона пальто и пристроил его на гвоздь, на котором и без того держалась картина какого-то святого. Он пододвинул кушетку и предложил:

- Располагайтесь. Дадите сигарету? Сам бы вас угостил, да нечем. В этом доме не водится сигарет. Стоит принести, так дядя прячет их в карман, а попросишь – злится. Чай будет позже.

Присутствующим в комнате Лашингтона он не представил. Никто и внимания на него не обратил. Девочка с косичками перешла от гамм к упражнению для пальцев, прервалась и, поколдовав над высотой табурета, продолжила игру. Граф Щербачев снова заговорил:

- Согласитесь, в жизни наступает такой момент, когда доходишь до предела. Вы, я знаю, баловень судьбы. Англичанин, и профессия у вас опять же, от которой с души не воротит. А мне каково, понимаете?

Взгляд Лашингтона устремился вглубь комнаты, где невзирая на полумрак гладко отсвечивала голова незнакомого мужчины. Интересно, не тот ли это дядя, чьи карманы набиты сигаретами? Вспомнив, что граф Щербачев ждет ответа, он выдал какую-то банальность про русских и их многочисленные потери.

- Нет, это тут ни при чем, - возразил граф. – В пажеском корпусе со мной было то же самое, а то и похуже. Хандра, так это называется по-вашему. Да еще и кашель этот.

- Сочувствую.

- И родня, родня...

- Да?

- Понимаете к чему я клоню?

Щели в окнах были заделаны оберточной бумагой, отчасти этим объяснялась удушающая жара. Комнату обогревала печь, но вдобавок в углу, под боком у древней старухи, угрожающе коптила керосинка. Старуха звонко захлопнула книгу и, откинув плед, так что он чуть не накрыл собой керосинку, побрела через комнату. Лашингтон встал, освобождая ей проход. Граф снова заговорил:

- Моя бабушка. Я рассказывал про нее, помните – упрямая, как черт? Не беспокойтесь – она едва знает английский и туга на ухо. При ней можно не таиться. Как я уже говорил, временами положение совсем отчаянное.

- Могу ли я помочь?

- Я инженер, как вам известно. Да, инженер, но на что мне надеяться, чего ждать? До скончания веков ютиться в этой комнате с этими людьми? У меня вечно так. Юношей я готовился поступить в кавалергардский полк, но и тогда с тоской вглядывался в будущее: бесконечный круговорот светской жизни и нудную полковую рутину. Мне виделась полная безысходность. Так что не думайте, не только бедственное положение меня угнетает, вот я к чему.

- А что же?

- Пожалуй есть одно обстоятельство. Только на этот раз все серьезнее: так долго я еще не мучился. Дело в мадам Маврин.

- Чем она вам не угодила?

- С нашего совместного плавания на том корабле я только о ней и думаю. Но я не могу с ней увидеться – это совершенно невозможно. Как мне вести себя при встрече? Ясно же, что она не питает ко мне симпатии. Поэтому я так подавлен.

- Да, случай непростой.

3. @bsurd

Граф Щербачёв помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь поверх висевшего там изображения святого. Затем он пододвинул кушетку и сказал:

— Садитесь. Не найдётся ли у вас сигареты? Я вас угостить не смогу. В этом доме сигарет никогда не бывает. Стоит их приобрести, как мой дядя тут же прячет их к себе в карман и сердится, если кто-то из нас попросит закурить... Позже выпьем чаю.

Граф не представил Лашингтона никому из присутствующих. Никто не обращал на них внимания. Девочка с косичками перешла от гамм к упражнениям для пяти пальцев, а затем, остановившись, отрегулировала высоту музыкального стула, после чего продолжила игру. Граф Щербачёв вновь заговорил:

— Вам знакомо чувство, что так больше не может продолжаться?.. Знаю, вы счастливец. Вы англичанин. Ваша профессия вам не особенно претит. Но поймёте ли вы, каково мне?

Лашингтон взглянул вглубь комнаты, где сквозь полумрак всё ещё виднелся блик на глянцевой лысине незнакомца. Он гадал, был ли это тот самый дядя, который имел привычку набивать карманы сигаретами.

Вспомнив, что граф ожидает ответа, Лашингтон пробормотал что-то о том, какие большие потери понесли русские.

— Нет. Я не об этом, — ответил граф Щербачёв. — Я чувствовал то же самое, когда служил в Пажеском корпусе. А то и хуже. Та самая депрессия, как вы её называете. И этот чёртов кашель...

— Сочувствую.

— А ещё родня, родня, родня...

— Родня?..

— Понимаете, о чём я?

Одна из причин, по которой в комнате стояла такая жара, состояла в том, что оконные щели были заклеены обёрточной бумагой. Помимо основной печи, отапливающей помещение, в углу, возле престарелой дамы, стояла масляная печурка. Она угрожающе коптила.

Наконец престарелая дама громко захлопнула книгу, скинула с себя на пол плед, едва не угодив на крышку печки, и зашагала по комнате. Лашингтон встал, чтобы её пропустить.

— Это моя бабушка, я вам о ней рассказывал, помните? — спросил граф. — Упрямая старуха. Но вы не пугайтесь. Она плохо говорит по-английски и, к тому же, глухая. Нет нужды сдерживаться. Как я уже говорил, временами становится просто невыносимо!

— Я могу как-то помочь?

— Как вам известно, я инженер. Но что мне светит в качестве инженера? Неужели я вечно буду делить комнату с этими людьми? Ещё в юности, когда мне предстояло поступить в Кавалергардский полк, я был точно таким же. Постоянно задумывался о нескончаемой череде утомительных светских обязательств и нудных полковых буднях, которые меня ожидали. И просвета не было видно. Я говорю вам это, чтобы вы поняли, что мои чувства связаны не только с превратностями судьбы.

— Сейчас особый случай?

— Да, — ответил граф Щербачёв, — вероятно, особый случай. Я ощущаю это сильнее и дольше, чем когда-либо. Откроюсь вам. Это мадам Маврин.

— А что с мадам Маврин?

— Я думаю о ней с тех пор, как мы вместе оказались на борту корабля. Я не могу с ней видеться. Да и что б я сделал, если б её увидел?.. Очевидно, что я ей не нравлюсь. Это одна из причин, почему я чувствую то, что чувствую.

— Это определённо всё усложняет.

4. a mouse

Граф Щербачефф помог Лушингтону снять пальто и прицепил на гвоздик поверх висящей иконы. Затем он подтянул козетку, усадил гостя и поинтересовался:

- Не найдется ли у вас сигареты? Мне угостить нечем. В этом доме сигареты не водятся. Если вдруг я принесу, дядюшка забирает себе в карман и сердится, когда кто-нибудь из нас попросит хоть одну. Чай подадут позже.

Он не представил Лушингтона никому из присутствующих. И никто не обратил на них внимания. Девушка с косами перешла от гаммы к музыкальным упражнениям, потом приостановила занятие, отладила высоту стула и вновь заиграла. Граф продолжил:

- Согласитесь, временами бывают моменты, когда становится невыносимо. Вы-то, знаю, везунчик. Англичанин. И у вас, по крайней мере, есть более-менее подходящая работа. Но вы понимаете, каково иногда мне?

Лушингтон бросил взгляд вглубь комнаты, где в полутьме сияла гладкая макушка незнакомца. Он гадал, не этот ли дядюшка набивает карманы сигаретами. Затем вспомнил, что граф Щербачефф ждет ответа и пробормотал что-то о русских, так много потерявших. Граф не согласился:

- Нет, не в этом дело. Те же чувства одолевали меня и в Пажеском корпусе. Если не хуже. Вы называете это депрессией. Да ещё чертов кашель.

- Сочувствую.

- И в придачу, родственников не сосчитать.

- Да-да.

- Вы понимаете, что я имею в виду?

Из-за заклеенных коричневой бумагой оконных трещин в комнате стояла духота. К тому же помимо основной печи в углу рядом с древней старушкой виднелся маленький примус. Он угрожающе дымился. Старушка с шумом захлопнула книгу, сбросила с себя плед чуть ли не на примус и двинулась через комнату. Лушингтон привстал, чтобы пропустить её. Граф Щербачефф объяснил:

- Это моя бабушка, о которой я рассказывал. Помните? Про её зацикленность. Но не беспокойтесь. Она плохо говорит по-английски, к тому же глуховата. Бояться нечего. Как я вам уже говорил, обстановка порой бывает в самом деле невыносима.

- Я могу чем-то помочь?

- Вы в курсе, что я инженер. И какое профессиональное будущее меня ждет? Неужели мне предстоит жить с этими людьми в этом доме вечно? В юности перед вступлением в кавалергарды было то же самое. Я постоянно размышлял о предстоящих мне муторных полковых обязанностях и бесконечном круговороте утомительных светских мероприятий. И не видел выхода. Я рассказываю это, чтобы вы поняли, мои чувства вызваны отнюдь не только нынешними невзгодами.

- Но сейчас что-то особенное?

- Да, - признался граф Щербачефф. - Может и особенное. Мои переживания сильнее обычного. Дольше. Признаюсь вам. Это мадам Маврина.

- А что она?

- Я не перестаю думать о ней с тех пор, как мы познакомились на пароходе. И не представляю новой встречи с ней. Но что мне делать, если это все же случится? Понятно, что я ей не симпатичен. Вот и одна из причин моих переживаний.

- Конечно, это все усложняет.

5. Aabberg

Венерина Гора - Энтони Пауэлл

Граф Щербачев помог господину Лашингтону снять пальто и пристроить его на вешалку, на которой можно было разглядеть изображение святого. Мужчина придвинул небольшой диванчик и произнес:

- Присаживайтесь. Немного позже угощу вас чаем. Скажите, не найдется ли у вас сигары? Вам их тоже не могу предложить. В этом доме никогда не бывает сигар. Если я их и приношу в дом, мой дядя тут же начинает сердиться и забирает их к себе в карман, не отдаст - даже если попросишь.

Он не представил Лашингтона никому из находящихся в Зале. Никто не обратил на них и внимания. Девушка с косичками за фортепиано перешла от гамм к упражнениям на пять пальцев, затем остановилась, изменила высоту фортепианного табурета, и после этого продолжила игру. Граф Щербачев произнес:

- Согласитесь ли вы, что в жизни наступают моменты, когда человек ощущает, что он больше не может что-то терпеть? Понимаю, вы везунчик. Вы англичанин. По крайней мере, у вас есть профессия, которая вам не так уж и не по душе. Но можете ли вы понять мои чувства, каково иногда бывает мне в связи с этим?

Лашингтон перевел взгляд в дальний угол комнаты, где несмотря на царивший полумрак, он все еще мог видеть как яркий свет, отражавшийся от стеклянной поверхности, освещал голову незнакомого ему мужчины. Лашингтон задумался: приходился ли этот человек дядей графу Щербачеву, тем, кто всегда отбирал у него сигары. А затем вспомнив, что тот все еще ожидал от него ответа, он решил сказать хоть что-то о русских, так много теряющих в этой жизни. Граф Щербачев ответил:

- Нет, дело не в этом. Я чувствовал то же самое, когда служил в Пажеском Корпусе. И даже нечто хуже. Депрессия, как вы называете это состояние. А еще этот проклятый кашель...

- Сочувствую.

- А затем связи, зависимости...

- Даже так?

- Вы понимаете, что я имею в виду?

Одна из причин, по которой в комнате было настолько душно: щели в окнах были заклеены оберточной бумагой. Вдобавок, помимо главной печи в комнате, в ее углу находилась еще одна, небольшая керосиновая печка. Рядом с ней стояла женщина преклонных лет. Та печь поменьше просто угрожающе дымила. А женщина наконец резко захлопнула книгу, державшую в руках, и накрыв пледом керосиновую печку, поспешила отойти от нее. Лашингтон встал, чтобы дать ей возможность пройти. Граф Щербачев произнес:

- Это моя бабушка, о которой я вам как-то рассказывал. Помните? Она очень упряма. Но не стоит беспокоиться. Она совсем немного говорит по-английски, к тому же - глухая. Нет необходимости проявлять осторожность. Хотя, как я уже говорил вам, временами ситуация становится и в самом деле просто невыносимой.

- Могу ли я вам чем-то помочь?

- Как вы знаете, я по профессии инженер. Но какое будущее ждет меня в качестве инженера? Неужели мне так и придется вечно жить со всеми этими людьми в этой комнате? Когда я был молод и собирался вступить в ряды Кавалергардского Полка, я был таким же. Всегда думал о бесконечной череде крайне утомительных светских мероприятий, и такой же изнурительной жизни в Полкé, которая мне предстояла. Я просто не видел выхода из всего этого. Я рассказываю вам об этом, чтобы вы поняли, что это не только лишь мои личные несчастья вызывают подобные чувства.

- Есть что-то особенное, что заставляет вас испытывать подобное в данный момент?

Граф Щербачев ответил:

- Да.Возможно, есть нечто такое. Особенное. Я чувствую это сильнее, чем обычно. Уже длительное время. Я расскажу вам подробнее. Дело в мадам Маврин.

- А что с ней?

- Я думал о ней все время с тех самых пор, как мы были вместе на борту корабля. Я не могу видеться с ней. Что мне делать, если бы я все-таки увидел ее? Совершенно ведь очевидно, что я ей не нравлюсь. Это одна из причин, по которой я себя сейчас так чувствую.

- Конечно, это усложняет ситуацию.

//
1. Пажеский корпус Его Императорского Величества — престижное придворное и военно-учебное заведение Российской империи, действовавшее в Санкт-Петербурге.
2. Кавалергардский полк — гвардейская тяжёлая кавалерия Российской империи, созданная в XVIII веке для выполнения функции почётной охраны императрицы Екатерины I.

6. Alisa M

Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и повесил его на крючок, на котором уже висела икона святого. Затем услужливо пододвинул канапе и предложил:
— Располагайтесь. Не угостите сигаретой? Сам предложить не могу – в этом доме их не держат. Стоит мне ими разжиться, дядя тут же прячет их в карман и осыпает бранью любого смельчака, что попросит хотя бы одну. Да, кстати, чуть позднее подадут чай.
Он не удосужился представить Лашингтона присутствующим в комнате. Впрочем, на них никто не обратил ни малейшего внимания. Девочка с косичками перешла от разыгрывания гамм к пятипальцевым упражнениям, сделала короткую паузу, чтобы отрегулировать высоту стула, и вновь заиграла. Тем временем граф Щербачев продолжил:
— Вы, верно, согласитесь, что случаются моменты, когда более не в силах терпеть? Мне известно, что судьба к вам благосклонна: вы англичанин и заняты делом, что, по меньшей мере, вам не претит. Но вы же сможете понять, каково иной раз приходится мне?
Лашингтон же, устремив взгляд в глубь комнаты, где даже сумрак не смог поглотить отблеск гладко выбритой макушки незнакомого господина, задумался: «Не тот ли это дядя, что набивает карманы отобранными сигаретами?». Опомнившись, что граф ожидает ответа, пробормотал нечто невразумительное про то, сколь многое утрачено русскими.
Граф Щербачев возразил:
- Нет, не в том дело. Меня терзало тоже чувство и во время учёбы в Пажеском корпусе в Петербурге. Пожалуй, даже сильнее. Меланхолия, как вы изволили бы выразиться. Вдобавок этот проклятущий кашель!
— Весьма сочувствую.
— Ещё эта родня… родня… родня...
— Правда?
— Понимаете, о чём я?
Одна из причин духоты в комнате ― заклеенные крафтовой бумагой оконные щели. Вдобавок в комнате помимо основной печи подле в престарелой дамы разместили небольшую жаровню, которая угрожающе дымила. Внезапно дама резко и шумно захлопнула книгу, и скинув плед едва ли не на жаровню, двинулась через комнату. Лашингтон тотчас поднялся, чтобы дать ей пройти.
Граф Щербачев произнес:
― Моя бабушка, о ней я ранее упоминал. Припоминаете? О её упрямстве. Но не стоит тревожиться: она глуховата, да и её английский весьма плох. Нет нужды осторожничать. Как я прежде упоминал, подчас ситуация и впрямь становится невыносимой.
― Могу ли я помочь?
― Как вам известно, я инженер. Но каковы мои перспективы на этом поприще? Навечно ли мне жить средь вот этих людей? Впрочем, ничто не переменилось во мне с времен молодости, когда я должен был вступить в Кавалергардский полк ― так же беспрестанно думал о нескончаемой веренице утомительных светских мероприятий и наискучнейших полковых обязанностях, ожидавших меня в будущем. Я не видел выхода! Говорю вам это, дабы было понятно, что не одни лишь невзгоды причины моих душевных терзаний.
― Возможно, сейчас на то имеется особая причина?
― Верно, ― признался граф. ― Пожалуй, есть нечто особенное. Кое-что терзает меня сильнее обычного, и довольно давно. Откроюсь вам. Это мадам Маврин.
― А что с нею?
― Не могу выкинуть ее из головы с тех пор, как мы плыли вместе на корабле. Но свидеться с ней совершенно невозможно. Да и что бы я сделал при встрече с ней? Очевидно же, что я ей не по душе. Вот одна из причин моих переживаний.
― Безусловно, это ухудшает ваше состояние.

7. Alma

Граф Щербачёв помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, уже державший образ святого. Затем придвинул небольшой диван и сказал:


— Садитесь. У вас не найдётся сигареты? Угостить вас я не могу. В этом доме их никогда не бывает. Но стоит мне достать немного, как дядя тотчас прячет их себе в карман и сердится, если кто-нибудь из нас просит хоть одну. Позже выпьем чаю.


Он не представил Лашингтона никому в комнате. Никто не обращал на них ни малейшего внимания. Девушка с косами перешла с гамм к упражнениям для пальцев, затем остановилась, поправила высоту табурета, и вновь принялась за игру. Граф Щербачёв продолжил:

— Согласитесь, что бывают минуты, когда человеку кажется, что больше он не вынесет. Я знаю, вам повезло. Вы англичанин. У вас, по крайней мере, есть профессия, которая не совсем вам чужда. Но вы, полагаю, можете представить, каково мне порой приходится?


Лашингтон смотрел в глубь комнаты, туда, где сквозь полумрак всё ещё можно было различить блик на лоснящейся поверхности головы незнакомца. Он задумался, не тот ли это самый дядя, что вечно набивает карманы сигаретами. Вспомнив, что от него ждут ответа, пробормотал что-то о том, как много потеряли русские. Граф Щербачёв возразил:


— Нет, дело не в этом. Я чувствовал то же самое еще в Пажеском корпусе*. Пожалуй, тогда было даже хуже. Это обыкновенная депрессия, как вы это называете. И этот проклятый кашель.


— Понимаю вас.


— А тут еще и родственники… родственники … родственники…


— Да?


— Вы понимаете, о чем я?


В комнате было так жарко еще и потому, что щели в окнах были заклеены коричневой бумагой. Помимо основной печи в углу стояла угрожающе дымившая керосинка. Рядом с ней сидела очень старая женщина. Она вдруг резко захлопнула книгу и, бросив плед почти на саму керосинку, двинулась через комнату.
Лашингтон поднялся, пропуская её.
Граф Щербачёв сказал:

— Это моя бабушка, о которой я вам рассказывал. Помните? Редкая упрямица. Однако не пугайтесь: она почти не говорит по-английски и, кроме того, глуха. Можно не стесняться в выражениях. Как я уже говорил, порой все это и впрямь становится невыносимым.

— Могу ли я помочь?

— Как вы знаете, я инженер. Но что меня ждёт впереди? Неужели я так и буду жить с этими людьми в этой комнате? И все же в юности, когда я должен был вступить в Кавалергардский полк*, я испытывал то же самое. Тогда я постоянно думал о нескончаемой череде утомительных светских приемов, о тягостных обязанностях полковой службы, что мне предстояли. Я не видел выхода.
Я говорю это, чтобы вы поняли, что невзгоды мои — не единственная причина подобных чувств.


— Сейчас у вас появилась какая-то особая причина?

— Да, — сказал граф, помедлив. — Пожалуй, да. В последнее время я чувствую это острее, чем обычно… И дольше не отпускает. Объясню. Все из-за мадам Маврин.

— А что с ней?

— Я думаю о ней с тех пор, как мы плыли на одном корабле.
Но встретиться с ней невозможно. Да и что бы я сделал, увидь я её? Совершенно ясно, что я ей не нравлюсь. И это… одна из причин моего состояния.

— Это, несомненно, всё усложняет.

— — — — — — — — — — — — — — — —
*Пажеский корпус - привилегированное военно-учебное заведение в дореволюционной России, готовившее офицеров для гвардии. Воспитанники набирались из высшей знати.

*Кавалергардский полк - один из старейших и самых престижных полков русской императорской гвардии, формировавшийся из представителей аристократии.

8. Ambrose

Граф Щербачёв взял у Лашингтона пальто и накинул его на гвоздь, где висел бумажный образ какого-то святого. Затем придвинул кушетку.
— Присаживайтесь. Не угостите сигаретой? У меня, к сожалению, ни одной. В доме их практически не бывает. Стоит мне раздобыть пачку, дядя тотчас прячет её в карман и негодует, если кто-то просит закурить. Чай будет позже.


Он не представил Лашингтона никому из присутствующих. Впрочем, на них никто не обратил внимания. Девушка с косами пробежалась по гаммам, перешла к фортепьянным упражнениям, затем остановилась, поправила винтовой табурет и продолжила занятия.
— Согласитесь, — сказал граф, — бывают у человека минуты, когда кажется, что больше он не вынесет. Вам, однако, повезло — вы англичанин. Во всяком случае, работа не вызывает у вас отторжения. Но и вы должны понимать, каково мне порой приходится.


Лашингтон окинул рассеянным взглядом комнату, где в полумраке поблескивала лысина какого-то господина. Ему пришло в голову, что это, наверное, и есть дядя Щербачева, вечно набивающий карманы сигаретами. Затем, сообразив, что граф ждет ответа, он пробормотал что-то о тяжёлой участи русских.
— Нет, причина не в этом. Я ещё в Пажеском корпусе переживал подобные состояния. Пожалуй, тогда было хуже. Просто депрессия, как вы говорите. И этот чёртов кашель.
— Сочувствую вам.
— А потом — родня… бесконечная родня…
— Вот как?
— Ну, вы же понимаете, о чём я.


В комнате стояла духота — отчасти потому, что окна заклеили плотной бурой бумагой. Кроме главной печи, в углу стояла керосиновая печурка, возле которой сидела старая дама. Печурка зловеще чадила. Внезапно старуха захлопнула книгу, уронила плед почти на самую печку и медленно направилась в их сторону. Лашингтон поднялся, чтобы дать ей пройти.
— Это моя бабушка. Я рассказывал, как она упряма, помните? Но не беспокойтесь. Она почти не понимает по-английски, к тому же глуха. Можете говорить свободно. Так вот: временами всё и впрямь становится невыносимым.
— Могу я чем-то помочь?
— Как вам известно, я инженер. Что ждет меня в этом качестве? Неужто вся моя жизнь сведется к этим стенам и этим людям? А ведь еще в юности, накануне поступления в Кавалергардский полк, я чувствовал то же самое. Размышлял о нескончаемой череде светских визитов, рутине полковой службы, и решительно не видел выхода. Говорю это, чтобы вы поняли: дело не только в моих нынешних обстоятельствах.
— Случилось что-то особенное?
— Да. Полагаю, случилось. В последнее время мне стало особенно тяжело, и легче не становится. Признаюсь вам. Это мадам Маврин.
— Что — мадам Маврин?
— Мы вместе плыли на пароходе — и с тех пор она не выходит у меня из головы. Видеть ее нельзя. А если бы и можно было — что с того? Я ей решительно не нравлюсь. Вот ещё одна причина моей тоски.
— Да, это осложняет положение.

9. Andy

Граф Щербачёв помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь поверх изображения какого-то святого. Подвинув поближе диванчик, он сказал:

— Присаживайтесь. Угостите меня сигаретой? Я не могу предложить вам свои. В этом доме их никогда не бывает. Как только они у меня появляются, дядя убирает их к себе в карман, а потом сердится, если кто-то из нас попросит у него закурить. Позже выпьем чаю.

Он не представил Лашингтона находящимся в комнате людям. Никто не обратил на них внимания. Девочка с косичками перешла от гамм к простым упражнениям, потом остановилась, поправила высоту табурета и снова вернулась к игре. Граф Щербачёв продолжил:

— Вы же согласитесь, что в жизни случаются моменты, когда человек уже не может больше терпеть. Я знаю, что вам повезло. Вы англичанин. У вас хотя бы довольно сносная профессия. Но вы понимаете, как это иногда бывает в моём случае?

Лашингтон посмотрел в середину комнаты и всё ещё смог различить среди теней светлое глянцевое пятно — голову незнакомца. Он задумался, не это ли тот самый дядя, который всегда набивает карманы сигаретами. Вспомнив, однако, что граф Щербачёв ждёт ответа, он сказал что-то о том, что русские очень много потеряли. Граф Щербачёв пояснил:

— Нет, дело в другом. Я чувствовал то же самое ещё в Пажеском корпусе. Возможно, даже хуже. Просто депрессия, как вы её называете. И этот проклятый кашель.

— Могу вам посочувствовать.

— А потом ещё и родственники, родственники, родственники.

— В самом деле?

— Видите, что я имею в виду?


В комнате стояла настоящая жара, отчасти потому что щели в окнах заклеили обёрточной бумагой. Вдобавок к основной печи в углу рядом со старушкой виднелась керосинка, которая угрожающе чадила. Бабуля с треском захлопнула книгу, сбросила с себя плед, чудом не упавший на плитку, и начала пробираться по комнате. Лашингтон встал, чтобы её пропустить. Граф Щербачёв сказал:

— Это моя бабушка, о которой я вам рассказывал. Помните? Её упрямство. Но не тревожьтесь. Она плохо говорит по-английски, да ещё и туга на ухо. Нет нужды осторожничать. Как я упоминал, временами обстоятельства в самом деле невыносимы.

— Могу я чем-то помочь?

— Вы знаете, я инженер. Но на что мне рассчитывать с такой профессией? Я вечно буду жить в этой квартире с этими людьми? Впрочем, в молодости, когда я собирался поступить в Кавалергардский полк, я был таким же. Всё время думал об ожидавшем меня бесконечном круговороте утомительных, скучных обязанностей в обществе и в полку. Я не видел никакого выхода. Говорю вам об этом, чтобы вы могли понять, что причина такого настроения не только в моих злоключениях.

— А теперь есть какие-то особые обстоятельства?

— Да, — подтвердил граф Щербачёв. — Пожалуй, сейчас особенная ситуация. Я думаю об этом больше и дольше обычного. Я вам скажу. Дело в мадам Маврин.

— А что с ней?

— Она не выходит у меня из головы с тех пор, как мы плыли вместе на корабле. Личная встреча для меня исключена. Что мне делать, если я её и вправду увижу? Я ей определенно не нравлюсь. В этом одна из причин моей хандры.

— Конечно, это всё усложняет.

10. Anna Len'

Энтони Поуэлл "Венусберг" (отрывок)
_______

Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, на котором качнулось изображение святого. Затем он пододвинул вперёд диванчик.

- Присаживайтесь, - предложил он. - У вас не найдётся сигареты? Сам я вам не могу предложить. В этом доме их не бывает. Если я приношу домой сигареты, дядя тут же их забирает и злится, если кто-нибудь из нас просит у него покурить. Позже я налью вам чай.

Он не представил Лашингтона никому из присутствующих. Впрочем, их как будто и не замечали. Девочка с косичками перешла от гамм к упражнениям на пять пальцев. На минуту она прервалась, чтобы изменить высоту фортепианного стула, а затем продолжила играть.

- Вы согласны, что бывают моменты, когда мужчина чувствует, что больше не может терпеть? – спросил граф Щербачев. - Я знаю, вам повезло. Вы англичанин. И у вас хотя бы есть профессия, которую никто не назовёт бестолковой. Но вы же можете представить, каково иногда приходится мне?

Лашингтон посмотрел вглубь комнаты, где несмотря на полумрак, на блестящей лысине незнакомого мужчины был виден отблеск яркого света. Он задумался, не был ли этот человек тем самым дядей, который набивал карманы сигаретами. А затем, вспомнив, что граф Щербачев ждёт ответа, пробормотал что-то о том, что у русских было много потерь.

- Нет, - возразил граф Щербачев. – Это не так. Меня обуревали те же самые чувства, когда я служил в пажеском корпусе*. Если не хуже. Если говорить по-вашему, то у меня депрессия. Да ещё этот проклятый кашель.

- Мои соболезнования.

- А потом эта круговерть с отношениями.

- Да?

- Понимаете, к чему я клоню?

Одна из причин, по которой в комнате было невыносимо жарко, заключалась в том, что щели в оконных проёмах заклеили обёрточной бумагой. Помимо этого, словно одной большой печи было мало, в углу комнаты разместили маленькую керосиновую плитку. Возле неё сидела совсем древняя старушка. Плитка эта угрожающе чадила. Как раз тогда, когда Лашингтон бросил взгляд в ту сторону, старушка с хлопком закрыла книгу и, сбросив плед едва ли не на плитку, пересекла комнату. Лашингтон встал, чтобы дать ей пройти.

- Это моя бабушка, - объяснил граф Щербачев. - Я о ней рассказывал, помните? Невероятно упрямая. Но не волнуйтесь. По-английски она едва говорит и, ко всему прочему, глуховата. Нет нужды осторожничать. В общем, я остановился на том, что временами моё положение невыносимо.

- Я могу вам чем-то помочь?

- Как вы уже знаете, я инженер. Но какое будущее ждёт меня с такой профессией? Неужели я обречён всю жизнь провести в этой комнатушке с этими людьми? Всё-таки я ни капли не изменился с тех пор, когда был молод и не решился поступить в кавалерийский полк. Тогда я слишком много думал о бесконечной череде утомительных собраний и маячивших на горизонте полковых обязанностей. Я сомневался, что смогу с ними справиться. Рассказываю вам, чтобы вы поверили, что не только невзгоды повинны в моих настроениях.

- А сейчас есть какая-то особенная причина?

- Да, - ответил граф Щербачёв. – Возможно, очень особенная. Чувства бушуют во мне как никогда. Уже давно. Я расскажу вам. Дело в госпоже Мавриной.

- И она…

- Я всё думаю и думаю о ней с тех пор, как мы сошли на берег. Я дрожу от волнения при мысли о встрече. И что мне делать, если мы всё-таки встретимся? Ясно же, что я ей не нравлюсь. Вот вам одна из причин моей хандры.

- Да уж, ситуация сложная.
______

11. Anne Shirley-Cuthbert

«Венерина гора», Энтони Поулл



Граф помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь ― прямо поверх иконы, что уже висела на нем.

― Вот, присядьте, ― он придвинул скамейку. ― Позже выпьем чаю, а пока могу я попросить у вас сигарету? Сам бы вас угостил, но как только у меня заведутся сигареты, дядя отнимает их и припрятывает, так еще сердится, если попросить хоть одну. Да, в этом доме и не покуришь.

Лашингтона не познакомили ни с дядей, ни с остальными; никто из них и не шелохнулся, когда Щербачев привел в квартиру незнакомца. Лишь девочка с косами на мгновение поднялась отрегулировать высоту своего табурета, а затем отложила гаммы и приступила к упражнениям для пальцев.

― Всем нам временами бывает нестерпимо тяжело, не так ли? ― продолжил Щербачев. ― Вы англичанин, и хотя бы собственной профессией довольны. Повезло! А представьте, каково порой мне.

В глубине комнаты несмотря на ее полумрак было хорошо заметно яркое пятно глянцевитой лысины мужчины, сидевшего у окна. «Интересно, это у него карманы сигаретами набиты?» ― отвлекся Лашингтон. Спохватившись, что заставил собеседника ждать, он сказал что-то невнятное о том, как многого лишились русские.

― Наши лишения тут ни при чем, ― возразил Щербачев. ― Со мной и раньше такое бывало, еще в пажеском корпусе. Как у вас говорят ― «депрессия», вот что это такое. Ну и кашель, будь он проклят.
― Да уж, могу себе представить.
― И потом эти связи, связи…
― Связи?
― Вы меня понимаете?

В комнате стояла духота ― щели в окнах были заклеены бумагой, а вдобавок к основной печи в углу беспощадно дымил примус, у которого читала старушка. Вдруг она захлопнула книгу, сбросила с себя плед ― чуть не накрыв им примус ― и зашуршала по комнате. Лашингтон вскочил с места, давая ей пройти.

― Моя бабушка, ― пояснил Щербачев, ― я о ней рассказывал. Припоминаете? Упряма, как ослица. О, тревожиться здесь не о чем, ― успокоил он, ― она глуха, да к тому же едва говорит по-английски. Именно это я и пытаюсь сказать: временами бывает поистине невыносимо.
― Могу ли я что-то для вас сделать?
― А что тут сделаешь? ― вздохнул Щербачев. ― Я инженер, но что может дать мне моя профессия? Разве что это жилище да всех их в соседи. Хотя и в юности я был точно такой как сейчас. Тогда меня ожидало будущее кавалергарда, и все равно я думал лишь о том, как утомительна светская жизнь и до чего скучны полковые обязанности. Я словно в клетке был заперт. Но вы не смотрите, что я вам сейчас на все это жалуюсь: меня уже давно подобные трудности так не волнуют.
― Выходит, на этот раз что-то особенное?
― Пожалуй, вы верно выразились. Кое-что особенное. Уже довольно давно меня захватило чувство, ― сказал Щербачев и после паузы добавил ― к мадам Маврин.
― Вот как?
― С самого первого дня на корабле я не прекращаю думать о ней. Увидеть бы ее снова! А что толку? Ведь совершенно ясно: я ей не интересен. Этим-то я и огорчен.
― Да уж, ситуация и впрямь непростая.

12. Ares

«Венерина гора», Энтони Поуэлл

Граф Щербачёв помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, рядом с образом в потемневшей ризе. Потом отодвинул диванчик и пригласил:

– Садитесь. Нет ли у вас папироски? У нас в доме этого добра не сыщешь. Если мне и удаётся достать папиросы, дядя сейчас же прячет их в карман и сердится, когда у него просят. Чай потом подадут.

Он не познакомил Лашингтона с прочими. Да и никто не обратил на них внимания. Девушка с косами играла гаммы; потом перестала, подвинула винтовой стул и снова застучала пальцами по клавишам. Граф помолчал и вдруг заговорил:

– Бывает ведь, что человеку делается невмоготу? Всё как будто то же самое, а терпеть больше нельзя. Вам, вероятно, этого не понять. Вы англичанин, у вас служба, занятие. Всё устроено. А вот у меня иногда такое чувство, точно жизнь зашла в тупик.

Лашингтон всматривался в полумрак комнаты. В углу тускло блестела чья-то лысина. Он подумал, не тот ли это дядя, который прячет папиросы по карманам, и, спохватившись, что от него ждут ответа, пробормотал что-то о русских лишениях.

– Нет, не то, – сказал граф и поморщился. – Ещё в Пажеском корпусе со мной такое бывало. Если уж на то пошло, даже хуже. Тоска, если вам так будет угодно. Да ещё кашель этот проклятый.

– Сожалею.

– И потом... отношения, отношения...

– Вот как?

– Да. Теперь понимаете?

В комнате было душно. Окна на зиму заклеили бурой бумагой. В углу, возле кровати, где лежала старуха, шумел примус и пускал сизый дым. Старуха вдруг захлопнула книгу, сбросила плед, едва не накрыв пламя примуса, и пошла через комнату. Лашингтон поднялся и посторонился.

– Это бабушка, – сказал граф. – Я вам о ней говорил. Упрямая старуха. Но не беспокойтесь: по-английски она почти не понимает и к тому же глуха. Шептать незачем. Так вот, бывают минуты, когда человеку представляется, что дальше уже нет никакой возможности жить по-прежнему.

– Разве служба так тяжела?

– Я инженер, как вы уже знаете, – ответил граф. – Ну а дальше что? Неужели мне до старости сидеть здесь, в этой комнате, среди всех этих людей? А ведь прежде, когда я собирался в кавалергардию, было то же самое. Я тогда думал о балах, о полковых обедах, о службе – и всё это казалось мне бесконечным и ненужным. Точно жизнь уже заранее решена за меня.

– А теперь случилось что-нибудь особенное?

– Да, пожалуй. Это чувство стало сильнее. И всё из-за госпожи Мавриной.

– В чём же она виновата?

– С тех пор как мы встретились на пароходе, я не могу забыть её. Видеться с ней невозможно. Да и что толку? Ясно, что я ей неприятен. Оттого и тоска.

Лашингтон помолчал и сказал:

– Это, должно быть, тяжело.

13. ariolada

Граф Щербачёв помог Лашингтону снять пальто и пристроил на гвоздь поверх висевшей на стене иконы.

− Присаживайтесь, − сказал он, пододвигая банкетку. − У вас закурить не найдётся? Сам угостить не могу: у нас дома сигарет не водится, а если появляются, дядюшка их тут же прикарманивает и злится, стоит кому-нибудь попросить. Позже будем пить чай.

Лашингтона он не представил, но никто в комнате на них и не взглянул. Девочка с косичками перешла с гамм на экзерсисы, затем остановилась, подкрутила высоту табурета и заиграла снова.

− Согласитесь, бывают минуты, когда терпеть уже невмоготу, − продолжал граф. − Вам повезло больше: вы англичанин и владеете профессией, не слишком вам чуждой. Однако представляете, каково порой приходится мне?

Лашингтон посмотрел в глубину комнаты, где сквозь тени различался блик на лоснящейся лысине незнакомца − не тот ли это дядя, что вечно набивает карманы сигаретами? − и, вспомнив, что Щербачёв ждёт ответа, вздохнул, как много потеряли русские.

− Нет, дело в другом, − возразил граф. − В Пажеском корпусе я чувствовал себя так же − пожалуй, даже хуже. Депрессия, как у вас говорят, да вдобавок этот окаянный кашель.

− Сочувствую вам.

− А тут ещё и родня!

− В самом деле?

− Вы же понимаете, о чём я?

В комнате стояла духота − все оконные щели были заклеены обёрточной бумагой. Помимо печки, в углу рядом с дряхлой старухой чадила керосиновая лампа. Старуха захлопнула книгу, отбросила плед, едва не угодив в лампу, и заковыляла через комнату. Лашингтон встал, пропуская её.

− Это моя бабушка, − объяснил граф, − помните, я рассказывал о её упрямстве. Впрочем, не тревожьтесь, она почти не говорит по-английски и к тому же глухая, так что можно не стесняться в выражениях. Как я уже говорил, временами становится просто невыносимо.

− Могу я помочь?

− Как вы знаете, я инженер, но кому тут нужно моё инженерство? Неужели так и останусь с этими людьми в одной комнате? Меж тем, я ощущал то же самое, когда в юности готовился поступить в кавалергарды. Думал о бесконечной череде утомительных светских обязанностей и скучных полковых будней, не видел впереди никакого просвета. Говорю это, чтобы вы поняли: дело не в одних лишь эмигрантских невзгодах.

− А в чём же? Что-то случилось?

− Да, − кивнул граф, − пожалуй, случилось. Последнее время мне хуже обычного, и длится это дольше. Скажу прямо: всё дело в госпоже Мавриной.

− А что она?

− Я думаю о ней с тех пор, как мы были вместе на пароходе. Видеться не можем, да и что толку, если б и увиделись? Совершенно ясно: я ей не нравлюсь. Вот что меня гнетёт.

− Да, конечно, это всё осложняет.

14. Astra

Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и, повесив его на гвоздь, на котором уже висело изображение какого-то святого, подвинул скамейку.

- Присаживайся. Не угостишь меня сигаретой? Свои не могу предложить. В этом доме никогда нет сигарет. Даже если я покупаю, мой дядя тут же прячет их в свой карман. А стоит попросить хоть одну, начинает злиться. Позже попьём чаю с тобой.

Он не стал представлять Лашингтона, так как никто в комнате не обратил на них никакого внимания. Девочка с косичками, сидевшая за фортепиано, перешла от гамм к экзерсисам. Затем она остановилась, изменила высоту стула и снова продолжила занятие.

Граф Щербачев произнёс:

- Согласись, в жизни человека бывают такие моменты, когда он чувствует, что больше не выдерживает? Я знаю, ты счастливчик. Англичанин. И у тебя, по меньшей мере, вполне сносная профессия. Но надеюсь, ты поймёшь, почему со мной такое происходит.

Лашингтон бросил взгляд вглубь комнаты. В полумраке он увидел блестящую лысину незнакомого мужчины. Ему стало интересно, не тот ли это дядюшка, который вечно наполняет свои карманы сигаретами. Потом вспомнив, что граф Щербачев ждёт от него ответа, сказал что-то о русских, которые так много потеряли.

- Нет, дело не в этом. Я раньше чувствовал то же самое, когда был в Пажеском корпусе. Даже хуже. Это была депрессия, как вы это называете. И этот чёртов кашель.

- Сочувствую.

- А потом отношения - отношения – отношения.

- Да?

- Ты понимаешь, о чём я?

В комнате было жарко. Прежде всего, из-за того, что все щели на окне были заклеены коричневой обёрточной бумагой. Также там стояли две плиты – основная и малая керосиновая. Та, которая поменьше, стояла в углу и страшно дымила. Рядом сидела очень старая женщина. Захлопнув книгу и бросив свой плед едва не на плитку, старушка поднялась и пошла по комнате. Лашингтон встал, чтобы пропустить её.

- Это моя бабушка, - пояснил граф Щербачев. - Помнишь? Я рассказывал тебе о ней и её упрямстве. Но не беспокойся. Она плохо говорит по-английски и к тому же глухая. Можно беседовать не опасаясь. Как я уже говорил, иногда ситуация бывает безнадёжной.

- Чем я могу помочь?

- Как ты уже знаешь, я инженер. Но что меня ждёт впереди как инженера? Я должен буду навсегда остаться жить в этой комнате с этими людьми? Даже в молодости, когда был вынужден вступить в ряды Кавалергардского полка, я чувствовал то же самое. Меня беспокоила бесконечная череда рутинных дел и утомительные обязанности полковой жизни, которые я должен был выполнять. Я не видел выхода. Но, ты, возможно, понимаешь, что такое настроение вызвано не только этими тяготами.

- Есть что-то особенное?

- Да, - ответил граф Щербачев, - наверное, это и есть что-то особенное. Я чувствую это сильнее, чем прежде. И уже давно. Это мадам Марвин.

- Что с ней?

- Мои мысли постоянно о ней с тех пор, как мы вместе очутились на борту корабля. Я не могу с ней встретиться. Что я ей скажу, когда увижу? Ясно же, что я ей не нравлюсь. Вот одна из причин, почему так чувствую себя.

- Да, это определённо всё усложняет.

15. BlackCat

Граф Щербачёв взял у Лашингтона пальто и повесил его на гвоздь с бумажной иконкой. Затем придвинул кушетку.
— Садитесь. Не угостите папиросой? У меня ни одной. В этом доме папирос не водится. Стоит раздобыть пачку, как дядя тотчас прячет её в карман и сердится, если кто-нибудь попросит. Чай будет позже.


Лашингтона он никому не представил. Да на них и не обратили внимания. Девушка с косами играла гаммы, затем перешла к фортепьянным упражнениям, прервалась, поправила винтовой табурет и снова заиграла.


— Согласитесь, — сказал граф, — бывают минуты, когда человеку кажется, что больше он не выдержит. Впрочем, вы англичанин, вам легче. По крайней мере, не приходится терпеть отвратительную вам работу. Но понимаете, каково мне подчас приходится?


Лашингтон смотрел в глубину комнаты, где в наступающей тьме на чьей-то лысине играл световой блик. Он подумал, что это, должно быть, и есть дядя, прячущий папиросы в карман. Граф ждал ответа, и Лашингтон сказал что-то о лишениях, выпавших на долю русских.
— Нет, не в этом дело. Примерно так же я чувствовал себя еще в Пажеском корпусе. Пожалуй, и хуже бывало. Депрессия, как вы это называете. А еще проклятый кашель.
— Сочувствую вам.
— А потом — родственники…всё время родственники…
— Н-да…
— Вы же понимаете, о чём я?


В комнате стояла духота. Окна были заклеены обёрточной бумагой, а в дальнем углу, возле древней старухи, чадила маленькая керосиновая печь, поставленная в дополнение к основной. Внезапно старуха захлопнула книгу, уронив плед почти к огню, и медленно двинулась в их сторону. Лашингтон поднялся, чтобы дать ей пройти.
— Это моя бабушка, о которой я вам рассказывал. Её упрямство – помните? Но не беспокойтесь. По-английски она почти не понимает, кроме того, совершенно глуха. Можно говорить свободно. Так вот, иногда всё становится совершенно невыносимым.
— Могу я чем-нибудь помочь?
— Я инженер, как вы знаете. Но что у меня впереди? Что может ждать инженера, кроме бесконечного прозябания в этой комнате, среди этих людей? А ведь я испытывал нечто подобное еще в молодости, накануне поступления в Кавалергардский полк. Представлял тягостную вереницу светских приемов, монотонную полковую рутину и чувствовал полную безысходность. Говорю это затем, чтобы вы поняли: не одни лишь нынешние обстоятельства всему виной.
— Есть ещё что-то?
— Да, пожалуй. С некоторых пор — и довольно давно — мне тяжелее обыкновенного. Скажу вам, в чем дело. Это мадам Маврин.
— Мадам Маврин?
— Я непрестанно думаю о ней со времени нашей поездки на пароходе. Видеть ее нельзя. А если бы и можно было — зачем? Я ей определенно не нравлюсь. Вот ещё одна причина моего состояния.
— Да, это осложняет дело.

16. Codence

Граф Щербачёв помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, поверх бумажной иконки. Потом придвинул кушетку.
— Садитесь. Не найдётся у вас сигареты? У меня кончились. В этом доме с ними беда: стоит появиться пачке — дядя прячет её в карман и злится на любого просителя. Чай пить будем позже.


Он никому не представил Лашингтона, но на них никто не обратил внимания. Девочка с косичками перешла от гамм к фортепьянным упражнениям, прервалась, поправила винтовой табурет и продолжила играть.


— Вам, вероятно, знакомо состояние, — начал граф, — когда человеку кажется, что он больше не вынесет. Правда, вы англичанин —. вам легче. По крайней мере, нет нужды заниматься делом, вызывающим отвращение. Однако вы понимаете, каково мне порой бывает?


Лашингтон оглядел комнату, в глубине которой, в сгущающемся сумраке, поблескивала чья-то лысина. Ему пришло в голову, что это, должно быть, и есть тот дядя, который прячет сигареты в карман. Вспомнив, что граф ждет ответа, он сказал что-то о потерях, понесенных русскими.
— Нет, причина в другом. Такие же чувства я испытывал ещё в Пажеском корпусе. Пожалуй, и хуже бывало. Депрессия, как вы говорите. Вдобавок этот чертов кашель.
— Сочувствую.
— А потом… Родственники… Бесконечные родственники…
— Простите?
— Ну, вы понимаете, о чем я…


В комнате было душно. Оконные щели заклеили плотной бумагой; помимо большой печи, в дальний угол поставили керосиновую печурку, возле которой сидела древняя старуха. Печурка нещадно чадила. Вдруг старуха резко захлопнула книгу, уронив плед у самой топки, и медленно направилась в их сторону. Лашингтон встал и посторонился.
— Это моя бабушка. Я, кажется, рассказывал вам о ней. О её упрямстве, помните? Но можно говорить свободно: по-английски она почти не понимает, к тому же совершенно глуха. Так вот. Порой всё становится совершенно невыносимым.
— Могу я чем-то помочь?
— Как вы знаете, я инженер. Но чего инженеру ждать от будущего? Неужто всё, что мне уготовано — эти стены и это окружение? А ведь и в молодости, накануне поступления в кавалергарды, я чувствовал то же самое. Представлял скучный круг светских обязанностей, тягостную полковую рутину, и не видел выхода. Говорю это, чтобы вы поняли: дело не только в моем нынешнем положении.
— В чем тогда? Случилось что-то?
— Да, — ответил граф. — Пожалуй, случилось. С некоторых пор мне стало особенно тяжело. И легче не становится. Откроюсь вам. Это мадам Маврин.
— Что мадам Маврин?
— С момента нашей встречи на пароходе я не перестаю о ней думать. Видеться нам невозможно. А если бы возможность и представилась — что с того? Я знаю, что не нравлюсь ей. Это тоже причина моего состояния.
— Да, положение не из простых.

17. CorneTT

Venusberg by Anthony Powell

Граф Щербачев помог Лашингтону раздеться и повесил его пальто на гвоздь, с которого уже и так свисал образок. Он придвинул диванчик и сказал:
— Присаживайтесь. Не найдется закурить? Не могу угостить вас в ответ. Здесь сигареты не водятся. Стоит мне завладеть хоть одной, мой дядя тотчас её прикарманивает и мечет молнии, если мы просим вернуть. Чай будет чуть позже.
Он не представил Лашингтона людям в комнате. На них никто даже не взглянул. Девчушка с косичками перешла от гамм к упражнениям на разминку, остановилась, подкрутила стул, а затем продолжила. Граф Щербачев сказал:
— Возникает иногда ощущение, что терпеть уже невмоготу. Бывает у вас такое? Вам-то повезло, понимаю. Вы англичанин. У вас, по крайней мере, есть профессия, с которой можно хоть куда-нибудь податься. Но вы представляете, каково бывает мне?
Лашингтон взглянул в центр комнаты, где из полутьмы ярким отблеском высвечивалась глянцевитая голова незнакомца. Он задумался, а не тот ли это дядя с карманами, полными сигарет. Но, осознав, что граф Щербачев его о чем-то спросил, отмахнулся, что, мол, русские же столько всего потеряли. Граф Щербачев ответил:
— Нет, не про то речь. На службе в Пажеском корпусе ощущения были те же. Может, даже острее. Просто депрессия, как вы говорите. И чертов кашель.
— Понимаю вас.
— А дальше связи, связи, связи.
— Правда?
— Смекаете, о чем я?
В комнате было так жарко, среди прочего, из-за оберточной бумаги, которой проклеили оконные швы. Еще в комнате стояла большая печка, а в углу, рядом с какой-то старухой, коптил примус и дым от него шел столбом. Старуха вдруг резко захлопнула книгу, сбросила плед, чуть ли не накрыв им примус, и зашагала по комнате. Лашингтон встал, чтобы она смогла пройти. Граф Щербачев сказал:
— Это моя бабушка, я рассказывал о ней. Помните ведь? Скверного характера. Но не волнуйтесь. По-английски она едва говорит, к тому же глуха. Можно не осторожничать. Так вот, иногда становится попросту невыносимо.
— Могу ли я помочь?
— Я ведь инженер, вы знаете. Но на что мне, инженеру, надеяться? Неужто мне до конца дней прозябать вот с ними в этой комнате? Но был же я молод и уже почти поступил на службу в Кавалергардский полк, а что толку? Думал я только о нескончаемых и утомительных выходах в свет да предстоявших мне нудных обязанностях полковой жизни. И никакого света в конце тоннеля. Причем дело ведь не только в моей юдоли, я вот о чем.
— Вы намекаете на что-то конкретное?
— Да, — сказал граф Щербачев. — Может статься, вполне конкретное. Ощущается сейчас ярче, чем обычно. И длится дольше. Расскажу вам. Дело в госпоже Мавриной.
— А что с ней?
— Я все думаю о ней с той истории на корабле. Встретиться с ней невозможно, как и забыть наше время вместе, так что же прикажете делать? Понятно, что я ей не нравлюсь. Вот и одна из причин моих неурядиц.
— Бесспорно, легче от этого не становится.

18. creoquesi

Венусберг, Энтони Пауэлл

Граф Щербачев помог Лашингтону снять верхнюю одежду и повесил ее на гвоздь, на котором уже и так держался портрет святого. Он выдвинул пуфик и предложил:

– Присаживайтесь. Найдется ли у Вас для меня сигарета? Я не смогу угостить Вас, ведь в этом доме их никогда не бывает. Если я куплю хотя бы несколько, мой дядя уберет их в свой карман и будет сердиться, если кто-то посмеет попросить их. Чуть позже мы угостимся чаем.

Он не представил Лашингтона ни одному из находящихся в комнате. Никто и не заметил, что они пришли. Девочка с косичками перешла с отработки гамм на музыкальные упражнения для пальцев, затем остановилась, чтобы поправить высоту табурета, и продолжила играть. Граф Щербачев сказал:

– Вы согласитесь, что наступают моменты, когда человек понимает, что он больше не выдержит? Я знаю, что Вам везет. Вы – англичанин. У Вас хотя бы профессия, не чуждая по духу. Но Вы же понимаете, каково мне иногда приходится?

Взгляд Лашингтона уперся в середину комнаты, где, сквозь тени, он все еще мог увидеть светлое пятно на отполированной голове незнакомого мужчины. Он задумался, может ли этот мужчина быть тем самым дядей, который всегда набивает свои карманы сигаретами. Затем он сказал, вспомнив, что граф Щербачев ожидает его ответ, что-то о том, что русские понесли много потерь. Граф Щербачев ответил:

– Нет, не в этом дело. Я ощущал то же самое, когда служил в Пажеском корпусе. Возможно, ощущения даже были хуже. Это лишь депрессия, как вы ее называете. Вдобавок к этому проклятому кашлю.

– Я сочувствую Вам.

– Ну и, конечно, отношения, отношения, отношения.

– Да?

– Вы понимаете, к чему я?

Одной из причин того, что в комнате было так жарко, стала коричневая бумага, наклеенная на трещины в окнах. Помимо основной печи, маленькая масляная печка стояла в углу, рядом с пожилой женщиной. Эта маленькая печка угрожающе дымилась. Пожилая женщина закрыла свою книгу с хлопком, и, откинув покрывало практически поверх масляной печки, двинулась через комнату. Лашингтон встал, чтобы позволить ей пройти. Граф Щербачев пояснил:

– Это моя бабушка, о которой я рассказывал Вам. Вы помните? Об ее упрямстве. Но не бойтесь. Она почти не говорит по-английски, и, более того, она не слышит. Нет смысла осторожничать. Как я уже говорил Вам, порой проблемы действительно становятся невыносимыми.

– Могу ли я чем-то помочь?

– Как Вы знаете, я работаю инженером. Но к чему я могу стремиться, будучи инженером? Придется ли мне всегда жить с этими людьми в этой комнате? Даже когда я был молод и только собирался вступить в Кавалергардский полк, я был таким же. Я постоянно думал о бесконечном круге изнуряющей социальной вовлеченности и монотонных обязанностей полковой жизни, в котором я находился. Я не видел выхода. Позвольте, я поясню, чтобы Вы поняли: эти чувства вызваны не моей неудачливостью.

– Происходит что-то выходящее из ряда вон?

– Да, – подтвердил граф Щербачев. – Полагаю, что это что-то выходящее из ряда вон. В последнее время я чувствую это ярче. Уже достаточно давно. Я расскажу Вам. Дело в мадам Маврин.

– Что с ней?

– Я не могу перестать думать о ней с тех пор, как мы оказались на одном борту корабля. Я никак не могу с ней увидеться. Что мне делать, если представится возможность? Очевидно, что я ей не нравлюсь. Это одна из причин, почему я так себя чувствую.

– Это действительно усложняет ситуацию.

19. DashTsa

Энтони Поуэлл «Венусбург»

Граф Щербачёв помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, на котором уже висел образ святого. Пододвинув кушетку, он произнёс:

– Присаживайтесь. У вас не найдётся сигареты? Я не могу вам предложить. В этом доме сигарет не бывает. Если они у меня и заводятся, их сразу прикарманивает мой дядя и злится, если попросить у него хоть одну. Позже мы выпьем чаю.

Он не представил Лашингтона никому из присутствовавших. Никто не обратил на них никакого внимания. Девушка с косами закончила играть гаммы и приступила к упражнениям на пять пальцев, затем остановилась, изменила высоту стульчика для пианино и снова принялась играть.

– Вы ведь согласитесь, – произнес граф Щербачёв, – что в жизни человека наступают моменты, когда он чувствует, что не в силах больше этого выносить? Я знаю, что вам повезло. Вы англичанин. И по крайней мере, ваша профессия вам не слишком противна. Но вы ведь понимаете, каково подчас приходится мне?

Лашингтон посмотрел вглубь комнаты, где сквозь полумрак всё же виднелся блик света, отражавшийся от глянцево-гладкой поверхности головы незнакомого мужчины. Ему стало любопытно, не тот ли это дядя, что всегда набивал карманы сигаретами. Вспомнив, что Щербачёв ждёт его ответа, он сказал что-то про то, как много русские потеряли.

– Нет, – ответил Щербачёв. – Не в этом дело. Я чувствовал себя так же, когда был в Пажеском корпусе. А может и похуже. Это просто, как вы это называете, депрессия. Да ещё этот проклятый кашель.

– Могу вас понять.

– И к тому же родня… родня… родня.

– Да?

– Вы ведь понимаете, о чём я?

В комнате было очень жарко, в том числе потому, что щели в окнах были заклеены коричневой бумагой. В дополнение к главной печи, рядом с глубокой старухой, в углу комнаты стояла ещё одна маленькая керосиновая печка, которая зловеще чадила. Старуха вдруг резко захлопнула свою книгу и, сбросив плед почти поверх керосинки, начала пробираться через комнату. Лашингтон поднялся, чтобы дать ей пройти. Щербачёв сказал:

– Это моя бабушка, я вам о ней рассказывал. Помните? Про её упрямство. Но не тревожьтесь. Она едва понимает по-английски, да к тому же глуха. Можно не стесняться в выражениях. Так вот, как я говорил, иногда обстоятельства становятся совершенно невыносимы.

– Могу я вам как-то помочь?

– Как вам известно, я инженер. Но какое будущее ждёт меня, как инженера? Мне придётся всю жизнь прожить с этими людьми, в этой комнате? А между тем, когда я был молод и готовился поступить в Кавалергардский полк, я был таким же. Я всё время думал о бесконечной череде скучных светских визитов и утомительных обязанностях полковой жизни, что мне предстояли. Я не видел никакого выхода. Я говорю это затем, чтобы вы поняли, что эти чувства вызваны не только моими невзгодами.

– Но сейчас это что-то особенное?

– Да, – сказал Щербачёв. – Пожалуй, это что-то особенное. В последнее время я чувствовал это сильнее. Дольше. Я скажу вам. Дело в мадам Маврин.

– А что с ней?

– Я всё время думаю о ней с тех пор, как мы оказались вместе на борту корабля. Я не могу с ней видеться. Да и что бы я сделал, если бы даже и увидел её? Ясно, что я ей не нравлюсь. Вот одна из причин, почему я так себя чувствую.

– Безусловно, это всё осложняет.

20. Ekaterina Orlova

Отрывок из книги «Венусберг» Энтони Пауэлла

Граф Щербачев помог Лашингтону раздеться и повесил его пальто на гвоздь, уже занятый портретом святого. Граф пододвинул диванчик и произнес:

— Присаживайтесь! Не угостите ли Вы меня сигареткой? Мне Вам предложить нечего. В этом доме никогда не найдешь сигарет. Если я покупаю пачку, мой дядя прячет ее себе в карман, а когда кто-то попросит закурить, сразу же выходит из себя. Скоро нам подадут чай.

Он не представил Лашингтона никому из домочадцев. Да его никто и не заметил. Девочка с косичками перешла от гамм к упражнениям для беглости пальцев, затем прервала игру, чтобы отрегулировать высоту стула, а после продолжила. Граф Щербачев сказал:

— Вы согласитесь, бывают такие моменты, когда человек чувствует, что не в силах больше ничего вынести? Я знаю, Вам повезло. Вы англичанин. В конце концов, у Вас не такая уж плохая профессия. Но Вы понимаете, каково иногда приходится мне?

Лашингтон вглядывался в глубину комнаты, где, несмотря на полумрак, смог заметить отблеск яркого света на блестящей лысине неизвестного мужчины. Ему стало интересно: а не тот ли это самый дядя, что постоянно прикарманивает сигареты? Но затем вспомнил, что граф Щербачев ждет его ответа, и пробормотал что-то насчет русских, которые многое потеряли. Граф Щербачев возразил:

— Нет. Дело не в этом. Когда я обучался в Пажеском корпусе, я чувствовал себя точно так же. Может, даже хуже. У меня всего-навсего депрессия, как вы это называете. А еще этот проклятый кашель.

— Могу Вам посочувствовать.

— А еще эти родственники, бесконечные родственники…

— Простите?

— Вы понимаете, о чем я?

Одна из причин, по которой в комнате было так жарко, заключалась в том, что оконные щели были заклеены упаковочной бумагой. Вдобавок ко всему, помимо большой печи, в углу комнаты стоял маленький керосиновый обогреватель, а рядом с ним сидела старушка. Этот обогреватель угрожающе дымил. Старушка с силой захлопнула книгу и, откинув свой плед чуть не на обогреватель, направилась к противоположной стене. Лашингтон встал, пропуская ее. Граф Щербачев сказал:

— Это моя бабушка, я Вам о ней уже рассказывал. Помните? Упрямая такая. Но не волнуйтесь. Она плохо говорит по-английски да к тому же еще и глухая. Так что не осторожничайте. Итак, как я уже говорил, иногда жизнь становится совершенно невыносимой.

— Я могу чем-то помочь?

— Как Вы знаете, я инженер. И какое будущее может ждать инженера? Должен ли я до скончания века жить в одном доме со всеми этими людьми? Даже когда я был молод и собирался вступить в кавалергардский полк, я ощущал то же. Я долго размышлял о бесконечной череде утомительных встреч и нудных обязанностей полковой жизни, которая мне предстояла. Я не видел никакого спасения. Я рассказываю Вам об этом, чтобы Вы поняли, эти чувства вызваны не только моими невзгодами.

— Вас тревожит что-то еще?

— Да, — ответил граф Щербачев. — Кое-что тревожит. И для меня это весьма непривычное чувство. Я не испытывал ничего подобного уже долгие годы. Сейчас поясню. Всему виной госпожа Маврин.

— Расскажите поподробнее.

— Я думаю о ней с тех пор, как мы познакомились на корабле. Скорее всего, мы никогда с ней не встретимся. Но что же мне делать, если мы все-таки увидимся вновь? Очевидно, я ей не нравлюсь. Вот почему я так себя чувствую.


— Несомненно, это усложняет Ваше положение.

21. Elizabeth

Энтони Поуэлл Венусберг Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, на котором уже держалась икона. Он придвинул кушетку и сказал: — Садитесь. Можете дать мне сигарету? Сам бы предложил, да нечего. В этом доме никогда нет сигарет. А стоит мне добыть — дядя тут же их прикарманит и очень сердится, если кто-то из нас попросит. Позже мы выпьем чаю… Он не представил Лашингтона никому из присутствующих. Никто и не посмотрел в их сторону. Девочка с косичками перешла от гамм к этюдам для беглости пальцев, затем остановилась, подкрутила винтовой табурет по росту и принялась играть дальше. Граф Щербачев сказал: — Вы согласны, что бывают моменты, когда человеку становится совсем невмоготу? Я знаю, вам везет. Вы англичанин. У вас по крайней мере есть профессия, не слишком вам противная. Но представляете, каково бывает мне? Лашингтон засмотрелся на чью-то зеркальную лысину, сиявшую в полумраке комнаты отраженным светом. Он подумал, а вдруг это тот самый дядя, который набивает карманы сигаретами? Затем, вспомнив, что граф ждет ответа, он что-то проговорил о русских, которые так много потеряли. Щербачев возразил: — Нет. Не в этом дело. В Пажеском корпусе со мной бывало то же самое. И даже хуже. Это просто депрессия, как вы ее называете. И этот чертов кашель… — Сочувствую. — И потом — родственники, родственники, родственники… — В самом деле? — Теперь вы видите, о чем я? В комнате было очень жарко — еще и потому, что щели в окнах были заклеены коричневой бумагой. Кроме центральной печки, в углу возле древней старушки помещалась маленькая керосиновая плитка, которая зловеще чадила. Старушка громко захлопнула книгу и, сбросив плед чуть ли не на керосинку, начала пробираться через всю комнату. Лашингтон привстал, чтобы дать ей дорогу. Щербачев вздохнул: — Это моя бабушка, я рассказывал вам о ней. Помните? Сама строптивость. Но не беспокойтесь. Она едва говорит по-английски, и к тому же глухая. Так что можно не таиться. Да, так вот, иногда положение становится просто невозможным. — Могу ли я чем-то помочь? — Как вы знаете, я инженер. Но на что мне рассчитывать как инженеру? Неужели вечно жить в этой комнате, с этими людьми? Хотя… я и в юности был такой же, когда еще только собирался вступить в кавалергардский полк. Будущее представлялось мне, как замкнутый круг из утомительных светских развлечений и скучных полковых обязанностей. Я не видел выхода. Говорю вам об этом, чтоб вы поняли: причина такого настроения — не только мои невзгоды. — Возникли особые обстоятельства? — Да, — проговорил Щербачев. — Возможно, это действительно что-то особое. Я чувствую это острее, чем обычно. И дольше. Я скажу вам. Это мадам Маврина. — И что же?.. — Я думаю о ней с тех самых пор, как мы были вместе на судне. Мне нельзя с ней встречаться. Что я стану делать в ее присутствии? Я ей не нравлюсь, это ясно. Вот одна из причин моего нынешнего состояния. — Действительно, это все усложняет.

22. eng39

Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и пристроил его на гвоздь, где висела икона. Он пододвинул к себе диванчик-канапе и сказал:

- Садитесь. Нет ли у вас сигареты? Сам бы предложил, но в этом доме не бывает сигарет. Те, что приношу, мой дядя перекладывает себе в карман и злится, если кто-то из домашних просит закурить. Попозже выпьем чаю.

Он никому не представил Лашингтона; их появление осталось незамеченным. Девочка с косичками сыграла гаммы и перешла к упражнениям на беглость пальцев. Затем остановилась, чтобы подобрать высоту табурета, и продолжила игру. Граф сказал:

- Согласитесь, временами человеку белый свет не мил. Вы англичанин. Знаю, успешный. Да и профессия не тяготит. Однако надеюсь, сумеете войти в мое положение.

Лашингтон вгляделся в комнату, где посреди полумрака светилась чья-то лысина. Уж не тот ли дядюшка, что вечно прикарманивал сигареты? Поминая, что граф ждет ответа, он начал говорить о русских, потерявших слишком много. Граф покачал головой.

- Нет, другое. Хуже. Со мной такое было в Пажеском корпусе. По-вашему, депрессия. Еще этот проклятый кашель.

- Сочувствую.

- И потом, бесконечные связи, связи, связи…

- Что?

- Понимаете, о чем я?

В комнате было жарко: помимо большой печи, в углу комнаты рядом со старушкой стояла керосинка и нещадно коптила. Вдобавок кто-то оклеил окна плотной оберточной бумагой.

Старушка захлопнула книгу, сбросила шаль почти на керосинку и пошла через комнату. Лашингтон встал, чтобы пропустить ее. Граф сказал:

- Это моя бабушка. Я говорил о ней, помните? Не дай бог, слово поперек. Но не волнуйтесь. Она почти не понимает по-английски, да к тому же глухая. Чувствуйте себя, как дома. Так вот о том, что обстоятельства заводят иногда в тупик.

- Могу ли я помочь?

- Вы же знаете - я инженер. Что ждет меня, как инженера? Жизнь в этой комнате до гробовой доски, со всеми этими людьми? В молодости, когда мне предстояло служить в Кавалергардском полку, было ровно так же. Я постоянно думал о том, что впереди сплошная череда однообразных светских вечеров и серых армейских будней. Я не видел выхода. Теперь вы понимаете, что мои нынешние чувства – не просто следствие каких-то неурядиц?

- Что-то особенное?

- Пожалуй, - сказал граф. – Я испытываю особые чувства. Дольше, чем обычно. Откроюсь вам - речь о мадам Маврин.

- И что же?

- Я думал о ней с тех пор, как мы вместе сели на пароход. Хотел бы свидеться, но это невозможно. Не знаю, как бы поступил при встрече. Она совершенно равнодушна ко мне. Вот почему, среди прочего, я пребываю в таком состоянии.

- Вам не позавидуешь.

23. Eгор

Граф Щербачёв помог Лашингтону снять пальто и пристроил его на гвоздь, где уже висела икона.

— Садитесь, — пригласил граф, пододвигая козетку. — Не найдётся ли у вас закурить? Сам я предложить не могу. В этом доме никогда не бывает сигарет. А если они у меня и заводятся, дядя тут же прячет их себе в карман и начинает сердиться, стоит кому-то из нас попросить у него сигаретку. Позже мы с вами выпьем чаю.

Он не представил Лашингтона никому из присутствующих. Никто и не проявил к вошедшим ни малейшего интереса. Девочка с косами перешла от гамм к упражнениям на беглость пальцев, затем прервалась, чтобы поправить высоту винтового стула, после чего заиграла вновь.

— Согласитесь, — заговорил граф Щербачёв, — бывают минуты, когда человеку кажется, что он больше не в силах терпеть. Я знаю, вам повезло. Вы англичанин. У вас, по крайней мере, есть дело, которое вам не слишком претит. Но понимаете ли вы, каково порой приходится мне?

Лашингтон посмотрел в глубь комнаты, где, несмотря на полумрак, различался блик на бритой макушке сидящего к ним спиной незнакомца. «Не тот ли это самый дядя, что вечно набивает карманы сигаретами?» — подумал Лашингтон. Затем, сообразив, что граф задал вопрос, он ответил что-то о том, сколь многого русским довелось лишиться.

— Нет, — возразил граф Щербачёв. — Не в этом дело. Я чувствовал то же самое и когда состоял в Пажеском корпусе. Пожалуй, тогда было даже хуже. Это просто, как у вас говорят, депрессия. Да ещё и этот проклятый кашель.

— Искренне сочувствую.

— И вдобавок — родня, родня, родня...

— Вот как?

— Понимаете, о чём я?

Духота в комнате объяснялась в том числе тем, что щели в оконных рамах были заклеены плотной коричневой бумагой. Помимо основной печи, в углу подле старухи стояла маленькая керосинка. Эта печурка угрожающе чадила. Старуха вдруг звонко захлопнула книгу и, сбросив плед едва ли не на керосинку, направилась через комнату. Лашингтон встал, давая ей пройти.

— Это моя бабушка, — заметил граф, — я вам о ней рассказывал. Помните? О её упрямстве. Но не беспокойтесь. Она почти не понимает по-английски и к тому же глуха. Мы можем общаться свободно. Так вот, как я и говорил: временами положение становится и впрямь невыносимым.

— Могу ли я чем-нибудь помочь?

— Как вам известно, я инженер. Но на что мне рассчитывать, как инженеру? Неужели я обречён вечно жить с этими людьми в этой комнате? Между тем, когда я был юн и должен был поступать в Кавалергардский полк, я пребывал в том же расположении духа. Постоянно думал об ожидавших меня монотонных обязанностях полковой жизни и бесконечной череде утомительных светских мероприятий. Я не видел выхода. Говорю вам это лишь затем, чтобы вы поняли: на одни только нынешние невзгоды моё состояние списать нельзя.

— Но оно сейчас как-то изменилось?

— Да, — согласился граф Щербачёв. — Пожалуй, оно действительно изменилось. Я всё ощущаю острее, чем обычно. И это затягивается. Признаюсь вам: дело в мадам Мавриной.

— Что же с ней?

— Я думаю о ней постоянно с тех самых пор, как мы встретились на борту того корабля. Видеться с ней для меня невозможно. Да и что толку, если бы я её увидел? Ясно, что я ей безразличен. Вот в чём, среди прочего, кроется причина моих переживаний.

— Безусловно, это не облегчает положения.

24. Fresia

Venusberg by Anthony Powell

Граф Щербачев принял у Лашингтона пальто и нацепил на гвоздь, прямо поверх картины с ликом какого-то святого. Пододвинув канапе, сказал:

— Присаживайтесь. Не найдется ли у вас сигареты? Не могу предложить вам ни одной — в этом доме никогда не бывает сигарет. Стоит мне раздобыть хоть немного, их тут же прикарманивает мой дядюшка, причем очень злится, если у него просят покурить. Чуть позже подадут чай.

Он не представил Лашингтона никому из присутствующих, которые в свою очередь остались безучастны к их появлению. Девочка с косичками перешла от гамм к упражнениям для пяти пальцев, затем остановилась, подкрутила стул, меняя высоту, и снова заиграла. Щербачев сказал:
— Согласитесь, жизнь иногда кажется невыносимой. Вам, положим, повезло. Родиться в Англии. Заниматься делом, которое не слишком претит. И все же, уверен, вы поймете, что порой происходит в моей душе.

Взгляд Лашингтона был устремлен в полумрак, где посреди комнаты поблескивала чья-то лысина, на которую падал луч света. Не принадлежит ли она тому самому дядюшке, что имеет привычку прикарманивать сигареты, размышлял Лашингтон. Потом, спохватившись, сказал ожидающему ответа графу что-то насчет слишком больших потрясений, выпавших на долю русских.
Щербачев возразил:

— Не в этом дело. Что-то подобное, если не хуже, я испытывал, еще когда учился в Пажеском корпусе. Обычно это называют депрессией. К тому же проклятый кашель замучил.

— Искренне сочувствую вам.

— И родственники — как же их много.

— Вот как?

— Понимаете, о чем я?

Щели в оконных рамах были наглухо заклеены коричневой бумагой, из-за чего в комнате стояла невыносимая жара. Топилась основная печь. Кроме нее, в углу источала жуткий дым небольшая масляная печка. Рядом с ней сидела старуха. Она громко захлопнула книгу, бросила свой плед поверх печки и двинулась через всю комнату. Лашингтон привстал, давая ей пройти. Щербачёв сказал:

— Это и есть моя бабушка, помните, я рассказывал вам о ней. Та самая, с крутым нравом. Но не стоит беспокоиться. В английском она несильна, к тому же ничего не слышит. Можем говорить свободно. Из моих слов вы уже поняли, что временами я нахожусь на грани отчаяния.

— Могу ли я помочь вам?

- Вы ведь знаете, я инженер. Если и так, каковы мои перспективы? Провести всю жизнь среди этих людей, что сейчас здесь? Подобные мысли посещали меня и в молодости, когда я собирался вступить в кавалерию. Я все время представлял бесконечную череду утомительных светских приемов, рутину полковой службы, которые ждали меня впереди. И не видел выхода из этого замкнутого круга. Говорю вам это, чтобы вы поняли: моя нынешняя тоска вызвана не только нуждой и лишениями.

— То есть сейчас вас угнетает что-то другое?

— Да, — сказал Щербачев. — Что-то другое. На этот раз оно мучает меня сильнее и дольше, чем бывало ранее. И виной тому мадам Маврина.

— При чем здесь мадам?

— С тех пор как мы познакомились на корабле, она не выходит у меня из головы. Сейчас у меня нет возможности видеться с ней. Но даже если бы и была, что толку? Ясно как божий день, Маврина равнодушна ко мне. Вот причина моего состояния.

— О, подобные вещи весьма осложняют жизнь.

25. Gemini

Граф Щербачёв помог Лашингтону снять пальто, повесил его на гвоздь, на котором уже висела икона, пододвинул диванчик и сказал:

-- Присаживайтесь. Дайте мне сигарету. Я вас угостить не могу. В этом доме сигарет не бывает. Если они у меня появляются, дядя тут же кладёт их себе в карман и злится, если кто-то из нас просит закурить. Позже будем пить чай.

Он не представил Лашингтона никому из присутствующих. Никто не обратил на них внимания. Девушка с косичками перешла с гамм на упражнения для пальцев, потом остановилась, поправила высоту табурета и снова заиграла.

-- Вы согласитесь, что бывают моменты, -- сказал граф, -- когда человек чувствует, что больше не может? Я знаю, вам повезло. Вы англичанин. У вас хотя бы есть профессия, которая не слишком вам противна. Но вы поймёте, каково бывает мне?

Лашингтон посмотрел в глубину комнаты, где в полумраке всё ещё поблёскивала лысина неизвестного мужчины. Он подумал, не дядя ли это, который всегда набивает карманы сигаретами. Вспомнив, что граф ждёт ответа, он сказал что-то о том, сколько русские уже потеряли.

-- Нет, -- ответил граф, -- дело не в этом. Я чувствовал то же самое, когда учился в Пажеском корпусе. Если уж на то пошло, там было ещё хуже. Это просто депрессия, как вы это называете. И этот проклятый кашель.

-- Сочувствую.

-- А ещё родственники... Родственники... Родственники.

-- Да?

-- Вы понимаете, о чём я?

В комнате было очень жарко -- отчасти потому, что на трещины в окнах наклеили коричневую бумагу. Помимо основной печки в углу рядом с глубокой старухой стояла ещё и маленькая керосинка. Она угрожающе дымила. Старуха вдруг резко захлопнула книгу и, откинув плед чуть ли не на керосинку, начала пробираться через комнату. Лашингтон встал, чтобы пропустить её.

-- Это моя бабушка, о которой я вам рассказывал. О её упрямстве, помните? Но не пугайтесь. Она плохо говорит по-английски и, кроме того, глуха. Можно не стесняться. Как я уже говорил, иногда всё становится просто невыносимо.

-- Могу ли я чем-то помочь?

-- Как вы знаете, я инженер. Но что меня ждёт как инженера? Неужели я должен вечно жить с этими людьми в этой комнате? А ведь когда я был молод и должен был поступить в Кавалергардский полк, я чувствовал то же самое. Я всегда думал о бесконечной череде утомительных светских обязанностей и скучной полковой жизни, которые ждали меня впереди. Я не видел выхода. Я говорю вам это, чтобы вы поняли -- дело не только в моих злоключениях.

-- А сейчас есть что-то конкретное?

-- Да, -- сказал граф. -- Пожалуй, сейчас это что-то особенное. Мои чувства сильнее обычного. Уже давно. Я расскажу вам. Это мадам Маврина.

-- А что с ней?

-- Я думаю о ней с тех пор, как мы были вместе на корабле. Мне невозможно с ней увидеться. Что я могу сделать, если бы даже увидел её? Ясно, что я ей не нравлюсь. Это одна из причин моего состояния.

-- Это, конечно, всё усложняет.

26. Gera

«Венусберг» Энтони Пауэлл

Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, на котором уже красовалась иконка.
-Садитесь. Можете одолжить мне сигарету? Я не смогу вам предложить закурить. В этом доме никогда нет сигарет. Если я их достаю, мой дядя присваивает сигареты и злится, если кто-нибудь из нас попросит одну. Позже я предложу вам чаю – сказал он и подвинул диван.
Щербачев не представил Лашингтона никому из присутствующих в комнате. Впрочем, они тоже не высказали никакого любопытства. Девушка с косичками перешла от гамм к упражнениям для пяти пальцев, затем остановилась, подкрутила повыше музыкальный стул, после чего продолжила музицировать.
- Вы согласитесь, что бывают моменты, когда человек чувствует, что его терпение иссякло? Вам повезло, вы - англичанин. Ваша профессия вам, по крайней мере, не противна. Но можете ли вы понять, что иногда чувствую я? – начал разговор Щербачев.
Лашингтон посмотрел вдаль комнаты, где сквозь тени он все еще мог разглядеть блик на лысине какого-то незнакомца. Ему стало интересно, не тот ли это дядя, который набивает карманы сигаретами. А затем, вспомнив, что граф Щербачев все еще ждет ответа, он сказал что-то в том духе, что русские претерпели множество лишений.
-Нет. Дело не в этом. Я чувствовал то же самое, и когда служил в Пажеском корпусе. Если уж на то пошло, мне было даже хуже. Это просто депрессия, как вы это называете. И еще этот проклятый кашель, - ответил Щербачев.
-Я вам сочувствую.
- А потом еще эти родственники… родственники… родственники.
- Да?
- Вы понимаете, о чем я?
Все щели в окнах были заклеены коричневой бумагой, и это, помимо прочих причин, приводило к тому, что в комнате было ужасно жарко. Кроме основной печи, расположенной в углу, рядом со старушкой стояла еще и небольшая масляная печка, и эта малютка зловеще дымила. Старуха резко захлопнула книгу и, бросив свою шаль почти что на масляную печь, зашаркала мимо них. Лашингтон подвинулся, чтобы пропустить ее.
- Это моя бабушка, о которой я вам рассказывал. Помните? Она весьма упряма, но не бойтесь. Она плохо говорит по-английски, да и, к тому же, глухая. Можете не стесняться. Как я вам уже говорил, порой обстоятельства поистине невыносимы, – вздохнул граф.
- Могу я чем-нибудь помочь?
-Как вы знаете, я инженер по образованию. Но чего я добьюсь с такой профессией? Неужели я буду вечно жить с этими людьми в этой комнате? И все же, когда я был еще молод и должен был поступить в Кавалерию, я чувствовал себя точно так же. Я всегда размышлял о бесконечном круговороте утомительных светских мероприятий и скучных обязанностях полковой жизни, которые меня ждали. Я не видел выхода. Я говорю вам это, чтобы вы поняли, что чувства вызваны не только моими невзгодами.
- А сейчас – вы чувствуете что-то особенное?
-Да, — сказал граф Щербачев, - возможно, я чувствую что-то особенное. Мои переживания сильнее обычного, и более длительные. Я вам скажу, в чем дело – дело в мадам Мавриной.
- Что же с ней?
- Я думал о ней все то время, что мы плыли вместе на борту корабля. Мне невозможно видеть ее. Да и то, если бы я ее и увидел – ясно же, что я ей не пара. Вот причина мой депрессии
- Да, конечно, это все осложняет.

27. Gore

Значит, входит этот самый Лашингтон. Иностранец. Англичанин, то есть. Ну, им что — у них дела, перспективы, Европа. Живут себе.

А вслед за ним граф Щербачёв. Говорит ему:

— Пальтишко-то снимите.

И определяет пальто на гвоздь, где, между прочим, уже икона висела. Ничего, потеснилась.

— Садитесь, — говорит. — Сигаретки не найдётся? У нас в доме их, знаете ли, не бывает. Дядя всё себе прячет. Попросишь — сердится. Такой человек. Ну, чаю попьём позже.

Дядя, кстати, тут же сидел. Спиной. Лысина блестит. Лашингтон на лысину посмотрел — ну да, думает, это он и есть, любитель чужих папирос.

Девочка какая-то на пианино бренчала — гаммы, то да сё. Никто на гостя внимания не обратил. Ну и правильно, чего смотреть-то.

Граф, значит, продолжает:

— Бывает, понимаете, такое состояние — больше невмоготу. Вы-то хорошо устроились. Англичанин. Работа есть, не противная особенно. А мне каково?

Лашингтон всё ещё украдкой оглядывал комнату, но что-то такое сказал про потери — мол, русским много пришлось претерпеть, известное дело, и прочее в таком духе.

— Да нет, — говорит граф, — при чём тут это. Я ещё в Пажеском корпусе так себя чувствовал. Депрессия называется. Ну и кашель ещё. Замучил совсем.

— Сочувствую, — говорит Лашингтон.

— И родня, — добавляет граф. — Родня кругом. Родня, родня, родня.

— Да что вы говорите.

В комнате, надо заметить, дышать было совершенно нечем. Щели в окнах залеплены бумагой, коричневой такой, плотной. Ещё керосинка в углу чадит — страшное дело, пожар, наверное, будет когда-нибудь. Старуха там сидела с книжкой под пледом, так она вдруг плед бросает чуть не прямо на керосинку — и идёт через всю комнату. Лашингтон вскочил, пропустил.

— Бабушка, — говорит граф. — Я вам про неё рассказывал. Упрямая. Но вы не стесняйтесь: она глухая и по-английски ни слова. Говорите свободно. Так вот, положение, я вам скажу, иногда совершенно невыносимое.

— Чем-нибудь помочь? — говорит Лашингтон, без особой, впрочем, надежды.

— Я инженер, — говорит граф. — Но что мне с того? Неужели я обречён вечно жить вот так, в этой комнате, с этими людьми? Я ведь, знаете ли, должен был в Кавалергардский полк поступать. Балы, мероприятия светские, скука смертная — и тогда, понимаете, тоже было невмоготу. Так что не думайте, что это всё от теперешних обстоятельств.

— Стало быть, это у вас давнее?

— Давнее, — говорит граф. — Хотя сейчас острее. Сейчас, знаете ли, ещё мадам Маврина.

— А что мадам Маврина?

— Думаю о ней беспрерывно. С самого корабля. Видеться — невозможно. Да и зачем? Безразличен я ей, это ясно.

— Да, — говорит Лашингтон. — Это осложняет.

28. Helga Finnur

Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, который уже держал икону. Пододвинул кушетку и сказал:
— Садитесь. Сигареты не найдется? Сам угостить вас не могу: в этом доме ни одной не найдешь. Если они у меня появляются, то дядя прячет их в карман. А если кто-то спрашивает сигарету, он сразу злится. Позже выпьем чаю.
Граф не стал представлять Лашингтона людям в комнате. Никто не обратил на них внимания. Девочка с косичками перешла от гамм к упражнениям. Остановилась, поправила высоту стула и продолжила играть.
— Вы согласитесь, что бывают минуты, когда человек осознает: больше он не выдержит? А вам повезло. Вы англичанин. У вас по крайней мере есть профессия, которая не слишком вам противна. Но вы понимаете, каково мне бывает?
Лашингтон всмотрелся вглубь комнаты, где среди теней сверкала глянцевая голова неизвестного мужчины. Он призадумался, а не тот ли это дядя, что набивает карманы сигаретами. Но вспомнив, что граф Щербачев задал вопрос, сказал что-то про русских, которые очень многое потеряли. На что граф ответил:
— Нет, дело не в этом. Я испытывал то же самое, даже острее, когда был в Пажеском корпусе. Это всего лишь, как вы ее называете, депрессия. И чертов кашель.
— Сочувствую.
— И потом эта родня — родня — родня.
— Хм?
— Понимаете, что я имею в виду?
В комнате было очень жарко, в этом отчасти была виновата коричневая бумага, наклеенная на трещины в окнах. Помимо основной печки в комнате рядом со старухой, в углу, зловеще коптила маленькая керосиновая печка. Старуха резко захлопнула книгу, сбросила с себя одеяло, почти угодив им на керосиновую печку, и двинулась через всю комнату. Лашингтон встал, чтобы пропустить ее.
Граф Щербачев объяснил:
— Это моя бабушка. Я о ней говорил, помните? Ужасно упрямая. Но не переживайте: она не говорит по-английски и к тому же глухая. Осторожничать нет нужды. Как я и говорил, временами все совсем скверно.
— Могу ли я помочь?
— Как вы знаете, я инженер. Но разве у меня есть какое-то будущее в этой профессии? Неужели мне суждено жить здесь с этими людьми до скончания века? Но я совсем не изменился с тех самых пор, когда молодым должен был поступить в кавалергардский полк. Я размышлял над бесконечной вереницей утомительных светских визитов и монотонными обязанностями полковой жизни, которые предстали передо мной. Казалось, что выхода нет. Я рассказываю вам все это, чтобы вы понимали: это не только моя неудача рождает во мне такие настроения.
— Что-то конкретное?
— Да, — ответил граф Щербачев. Возможно, это и есть что-то конкретное и особое. А в последнее время я чувствую это чаще, чем обычно. Я скажу вам. Дело в мадам Маврин.
— А что с ней?
— С тех пор, как мы познакомились на корабле, я постоянно о ней думаю. Увидеться с ней для меня невозможно. И что я буду делать, если встреча все-таки состоится? Вполне очевидно, что я ей не нравлюсь. Это и есть одна из причин, почему я так скверно себя чувствую.
— Да, это явно усложняет ситуацию.

29. hemlock

Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, уже занятый изображением святого. Пододвинул кушетку и сказал:

— Присаживайтесь. Сигаретой не угостите? Я вам предложить не могу. В доме вечно нет сигарет. Как только они у меня появляются, дядя сует их себе в карман и сердится, если попросить хоть одну. Позже будем пить чай.

Никому из присутствующих в комнате он Лашингтона не представил. Никто не обращал на них внимание. Девочка с косами закончила гаммы и перешла к экзерсисам, потом прекратила играть и, отрегулировав высоту табурета, продолжила.

— Согласитесь, — сказал граф, — иногда чувствуешь, что больше невмоготу. Вы-то счастливец. Англичанин, да и род занятий у вас хотя бы не самый противный. Но вы ведь понимаете, каково мне порой?

Лашингтон посмотрел в середину комнаты — в сумерках глянцевито поблескивала голова незнакомого мужчины. Не дядюшка ли это с куревом в карманах? Спохватившись, что граф Щербачев ждет ответа, он пробормотал, что русским пришлось нелегко.

— Нет, — сказал граф. — Не в этом дело. Я чувствовал то же самое, еще когда был в Пажеском корпусе. Даже хуже. Просто депрессия, как у вас говорят. И чертов кашель.

— Сочувствую.

— И отношения, отношения, отношения.

— Вот как?

— Понимаете, о чем я?

В комнате стояла жара — еще и потому, что оконные щели были заклеены полосками коричневой бумаги. Вдобавок к большой печи в углу помещалась маленькая керосиновая плита, подле которой сидела древняя старуха. Керосинка опасно чадила. Старуха с треском захлопнула книгу и, бросив свою шаль на плиту, двинулась через комнату. Лашингтон поднялся, чтобы дать ей пройти.

— Моя бабка, — пояснил граф. — Я вам о ней рассказывал, помните? Страшно упрямая. Но не тревожьтесь: она почти не понимает по-английски и к тому же глухая. Можно говорить свободно. Так вот, временами жизнь просто невыносима.

— Могу я что-нибудь для вас сделать?

— Я инженер, как вы знаете. Но что хорошего меня ждет? Неужели я вечно буду жить в этой комнате с этими людьми? Впрочем, когда я был молод и готовился поступить в Кавалергардский полк, было ничуть не лучше. Преследовали мысли о нескончаемых светских обязанностях и скуке полковой жизни, которая мне предстоит; я не видел никакого выхода. Говорю вам все это, чтобы вы не думали, будто мои чувства вызваны лишь невзгодами.

— У вас что-то случилось?

— Да, — ответил граф. — Пожалуй, что так. Я чувствую это сильнее обычного и дольше. Признаюсь вам, дело в мадам Маврин.

— Мадам Маврин?

— С тех пор, как я встретил ее на корабле, она не выходит у меня из головы. Видеться с нею я не могу. Да и что бы я стал делать, увидь ее? Ясно же, что я ей не нравлюсь. Еще и поэтому мне так тошно.

— Определенно, это все усложняет.

30. JoJo

Венусберг
Антоний Пауэлл.

Граф Щербачёв помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, на котором уже висел портрет какого-то святого. Подтащил поближе кушетку и сказал:

– Садитесь. Угостите меня сигаретой? Сам не могу вам предложить. В этом доме нет сигарет. Стоит только мне их раздобыть, мой дядя тут же раскладывает их по своим карманам и очень злится, когда кто-нибудь из нас просит у него сигарету. Чуть позже мы выпьем чаю.

Граф не представил Лашингтона никому из присутствующих в комнате. Никто не обратил на них внимания. Девочка с косичками перешла от гамм к упражнениям для всех пяти пальцев и вдруг остановилась и изменила высоту крутящегося стула у пианино, после чего продолжила свои экзерсисы. Граф Щербачёв продолжил:

– Согласитесь, бывают моменты, когда человек чувствует, что больше не может этого выносить. Я знаю, вы счастливчик. Вы англичанин. У вас, по крайней мере, есть более-менее подходящая профессия. Но вы понимаете, что чувствую я?

Лашингтон бросил взгляд в центр комнаты, где среди теней сияла чья-то лысина. Он подумал, не тот ли это дядя, который набивает себе карманы сигаретами. Затем, спохватившись, что граф Щербачёв ждет ответа, высказался в том духе, что русские так много потеряли. Граф Щербачёв ответил:

– Нет, не в этом дело. Я чувствовал то же самое, когда был в Пажеском корпусе(1). И даже хуже. Это то, что вы называете депрессией. Ещё этот проклятый кашель.

– Я вам сочувствую.

– И эти бесконечные связи.

– В самом деле?

– Вы понимаете, о чём я?

Щели в окнах были заклеены полосками коричневой бумаги, что стало одной из причин невыносимой жары в комнате. К тому же, дополнительно к основной печке, рядом со старухой, сидящей в углу, стояла маленькая керосиновая печка. Эта маленькая печка ужасно дымила. В этот момент старуха с глухим стуком захлопнула свою книгу и, сбросив с себя плед практически на рядом стоящую печку, двинулась через комнату. Лашингтон встал, чтобы пропустить её. Граф Щербачёв пояснил:

– Это моя бабушка, я вам о ней рассказывал. Помните? Про её упрямство. Но не беспокойтесь. Она очень плохо говорит по-английски и она глухая. Нет нужды быть осторожным. Как я вам говорил, временами всё становится просто невыносимым.

– Я могу вам чем-то помочь?

– Как вы знаете, я инженер. Но какие у меня перспективы, как у инженера? Неужели я буду вечно находиться в этой комнате с этими людьми? Но и в молодости, когда я поступал в Кавалергардский полк (2), я был таким же. Я всегда представлял себе эту бесконечную череду ожидающих меня изнурительных светских раутов и полковых обязанностей. И я не видел выхода. Я рассказываю вам всё это, чтобы вы поняли, что я не только из-за моих напастей нахожусь в такой меланхолии.

– Что-то ещё случилось?
– Да, – ответил граф. – Возможно, это нечто особенное. Я ощущаю это больше, чем обычно. Уже давно. Я скажу вам. Это мадам Марвин.

– И что она?

– Я думаю о ней с той самой встречи на борту корабля. Я не в состоянии видеть её. Что мне теперь делать, если я ее видел? Это же очевидно, что я ей не нравлюсь. Это одна из причин, почему я себя так чувствую.

– Конечно, это всё усложняет.

=====================
1. Corps of Pages (Пажеский корпус) — привилегированное военно-учебное заведение в Российской империи, готовившее сыновей дворян и высокопоставленных офицеров для военной, придворной и гражданской службы.
2. Кавалергардский полк — гвардейское кавалерийское соединение в составе Русской императорской армии.

31. JT

Граф Щербачёв помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, который уже занимала икона, изображавшая какого-то святого. Он придвинул небольшой диванчик и сказал:
- Присаживайтесь. У вас не найдётся сигареты? Я вас сигаретой угостить не могу. В этом доме их не бывает. Если мне и удаётся достать каких-нибудь сигарет, мой дядя кладёт их себе в карман и очень сердится, если кто-то из нас вдруг просит у него закурить. Позже нам подадут чай.
Он не представил Лашингтона никому из гостей, присутствовавших в зале. Никто не обратил на них никакого внимания. Девушка с косами, закончила играть гаммы и перешла к незадачливым этюдам, затем, прервавшись и отрегулировав высоту винтового табурета, вновь принялась за свои экзерсисы. Граф Щербачёв продолжил:
- Согласитесь, бывают порой такие мгновения, когда человеку кажется, что он больше не может так жить. Я знаю, вам повезло. Вы англичанин. По крайней мере, вы занимаетесь делом, которое вам вполне по душе. Тем не менее, вы, вероятно, понимаете, какого мне иногда приходится?
Лашингтон устремил взгляд в середину зала, где в полумраке он по-прежнему мог разглядеть светящуюся лысину какого-то мужчины. Ему показалось, что, возможно, это был тот самый дядя, набивавший карманы сигаретами. Но вспомнив, что так ничего не ответил графу Щербачёву, он что-то пробормотал о том, что на долю русских выпало много потерь. Граф Щербачёв возразил:
- Да нет, дело не в этом. Мне уже случалось чувствовать нечто похожее, если не хуже, когда я служил в Пажеском корпусе. Это, как у вас говорят, хандра, только и всего. Да ещё этот проклятый кашель.
- Сочувствую вам.
- К тому же, я ужасно устал от всяких знакомств, отношений, связей.
- Правда?
- Вы понимаете, о чем я?
В зале было очень жарко, в том числе из-за того, что щели в окнах были заклеены папиросной бумагой. Помимо основной печи, в углу стояла ещё одна маленькая масляная печка, рядом с которой грелась очень пожилая дама. Печка пугающе дымила. Пожилая дама резко захлопнула книгу, скинув с себя плед почти прямо на печку, и направилась через зал. Лашингтон встал, чтобы пропустить её. Граф Щербачёв сказал:
- Это моя бабушка, я вам про неё рассказывал. Помните? Про её упрямство. Но прошу вас, не волнуйтесь. Она почти не знает английского и к тому же глухая. Поэтому осмотрительность нам ни к чему. Так вот, как я вам уже говорил, иногда дела и впрямь идут из рук вон плохо.
- Чем я могу вам помочь?
- Вы ведь знаете, я инженер. Но на что я могу рассчитывать, будучи инженером? Неужели я обречен всю жизнь провести с людьми в этом зале? Однако же, когда я был молод и собирался поступить на службу в Кавалергардский полк, я думал в точности, как сейчас.
Меня постоянно терзала мысль об однообразной рутине полковой жизни и бесконечной веренице скучных светских раутов, ожидавших меня в будущем. Я не видел никакого выхода. Я вам всё так подробно рассказываю, чтобы вы не думали, будто мои нынешние чувства возникли лишь из-за этих злоключений.
- Что же вас тревожит сейчас?
- Кое-что тревожит, - ответил граф Щербачёв. - И, вероятно, такое со мной впервые. Чувство, которое я испытываю, длится дольше обычного. Скажу вам, как есть. Это связано с Мадам Маврин.
- И что вас так беспокоит?
Я думаю о ней с тех пор, как мы вместе путешествовали на корабле. У меня нет возможности видеться с ней. Но даже если б и была, что я могу поделать? Ясно, как божий день, что она совсем не расположена ко мне. Отчасти из-за этого мне сейчас так тяжело.
- Это и вправду усложняет дело.

32. Karina91

«Венусберг» Энтони Поуэлл


Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, на котором уже висела картина с изображением святого. Он пододвинул небольшой диванчик и сказал:


- Садитесь. Угостите меня сигарой? У меня их нет: в этом доме никогда не бывает сигар. Если я их достаю, мой дядя забирает их, кладет в свой карман, и злится, если кто-нибудь из нас попросит закурить. Позже нам подадут чай.


Он не представил Лашингтона людям в комнате. Никто не обратил на них внимания. Девушка с косами перешла от исполнения гаммы к игре пятью пальцами, затем остановилась, изменила высоту табурета, и продолжила музицировать. Граф Щербачев сказал:


- Согласитесь, что наступают такие моменты, когда человек понимает, что больше не может выносить эту жизнь. Я думаю, что вам повезло: вы англичанин. И вашу профессию не назовешь совсем неподходящим занятием. Но Вы же понимаете, что у меня все по-другому?


Лашингтон вгляделся вглубь комнаты, где сквозь тени, он смог разглядеть хорошо освещенный глянцевый затылок незнакомого мужчины. Он подумал, был ли это тот самый дядя, вечно набивавший своими карманы сигарами. А затем, вспомнив, что граф Щербачев ждет от него ответа, он произнес что-то вроде того, что русские потеряли очень многое. Его собеседник возразил:


- Нет, это не так. Когда я учился в Пажеском корпусе , я чувствовал себя также. Пожалуй, даже хуже. Это всего лишь депрессия, как вы ее называете. И еще этот проклятый кашель.


- Я сочувствую Вам.


- И все эти отношения, социальные связи.


- Да?


- Вы понимаете, что я имею в виду?


В комнате было очень жарко еще и потому, что оконные щели были заклеены оберточной бумагой. Помимо основной печи в углу комнаты стояла маленькая керосиновая плитка, угрожающе коптившая, а рядом с ней сидела старая-старая женщина. Она с треском захлопнула книгу, бросила свой плед почти на самый верх плитки, и, поднявшись, пошла через всю комнату. Лашингтон поднялся, чтобы пропустить ее. Граф Щербачев произнес:


- Это моя бабушка, о которой я Вам говорил. Помните? Об ее упрямстве. Но не тревожьтесь. Она немного говорит по-английски, и кроме того, она глухая. Нет смысла соблюдать приличия. Как я Вам говорил, иногда ничего нельзя сделать.


- Может я смогу помочь?


- Как вы знаете, я инженер. Но что мне ожидать от этой профессии? Буду ли я вечно жить с этими людьми в этой комнате? Еще тогда, когда я был молод и поступал на службу в Кавалергардский полк , я был таким же, как и сейчас. Я всегда думал о бесконечном потоке утомительных социальных обязательств и однообразных обязанностей полковой жизни. Я не видел выхода. Я говорю Вам об этом, чтобы Вы поняли, что не только превратности судьбы повлияли сейчас на мое настроение.


- Произошло что-то особенное?


- Да, - ответил граф Щербачев. – Возможно, это и есть нечто особенное. Уже долго я испытываю чувство небывалой грусти. Я расскажу Вам. Это касается Мадам Маврин.


- В чем же дело?


- Я думал о ней с тех самых пор, как мы были вместе на борту судна. Я не могу встретиться с ней. Что бы я сделал, если бы и вправду увидел ее? Понятно, что я ей не нравлюсь. Это также меня расстраивает.


- Определенно, это усложняет дело.

33. Kru

Venusberg by Anthony Powell


Граф Щербачефф помог Лашингтону снять пальто и, повесив его на гвоздь, где уже стояла иконка, пододвинул кресло.


– Присаживайтесь. Сигаретой не угостите ли? Сам бы предложил да курить в этом доме нечего. Все, что дядя увидит, забирает и складывает себе в карман. А если попросишь, сразу сердится. Чай пить будем позже.


Лашингтона граф никому в комнате не представил и внимания на них тоже никто не обратил. Девочка с косичками перестала играть гаммы и перешла к более трудным упражнениям, потом встала, подкрутила высоту стула и снова принялась играть.


– Ведь согласитесь, – продолжил граф Щербачeфф, – бывает, когда у человека наступает предел и дальше уже совершенно невозможно. Вам повезло, вы – англичанин. Профессия у вас есть и не такая уж и неблагородная. Вы ведь меня понимаете, как иногда бывает?


Лашингтон посмотрел в дальний конец комнаты, где в тени виднелся мягкий отблеск лампы на лысине незнакомца и подумал, не дядя ли это с карманами полными сигарет. Вспомнив, что граф Щербачефф ждет ответа, Лашингтон начал говорить что-то про русских, потерявших почти все.


– Нет-нет, – перебил граф Щербачефф. – Я не об этом. Что-то похожее у меня было еще в Пажеском корпусе. Сейчас, правда, гораздо хуже... депрессия, как вы говорите. Еще и этот чертов кашель...


– Сочувствую.


-- А потом отношения... отношения...

– И?


– Вы ведь меня понимаете?


В комнате было невыносимо душно. Оконные рамы были заклеены коричневой бумагой. Вдобавок к основной плите, в углу возле пожилая дама, стояла масляная печурка. Чадила она нещадно. Дама вдруг громко захлопнула книгу, откинула плед, едва не задев печурку, встала и направилась к двери. Лашингтон приподнялся с кресла, пропуская женщину.


– Это моя бабушка. Ужасно упряма. Помните я вам о ней говорил? Не беспокойтесь, по-английски она толком не понимает, к тому же глуха. Секретничать нужды нет. Временами, как я говорил, мне становится совершенно невыносимо.


– Чем могу помочь?


– Вы ведь знаете, что я – инженер. Но что меня ожидает будучи инженером? Жизнь в этой комнате, с этими людьми? Еще юношей, готовым приступить на службу в Кавалергардский полк, я совершенно также себя чувствовал. Меня ждали бесконечные званные ужины, скучные светские приемы, утомительная военный обязанности. Я чувствовал будто оказался в ловушке. Я вам об этом рассказываю, чтобы объяснить причину моего такого настроения. Она кроется не только в сложных жизненных обстоятельствах.


– А в чем-то особенном?


– Пожалуй да, – ответил граф Щербачефф. – В чем-то особенном. Чувство это сильнее обычного. И уже довольно долгое время. Я вам скажу отчего: мадам Маврина.


– Так, и?


– С тех пор как мы встретились с ней на корабле, я все время о ней думаю. Увидется с ней мне совершенно не представляется возможным. Но даже если я ее увижу, толку от этого не будет никакого. Я ей не симпатичен. Оттого-то и чувство такое.


– Это положительно все осложняет.

34. K_R

Энтони Пауэлл
Венусберг

Граф Шербачев помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, на котором уже висела икона. Он пододвинул кушетку и сказал:

— Присаживайтесь. Не найдется ли у вас папиросы? Сам предложить не могу. В этом доме никогда нет папирос. Если они у меня появляются, дядя их прячет и сердится, если кто-то из нас попросит. Позже мы попьем чаю.

Он не представил Лашингтона никому из присутствующих. Никто не обратил на них никакого внимания. Девушка с косами перешла от гамм к упражнениям для пальцев, затем остановилась и отрегулировала высоту стула для пианино, после чего продолжила играть. Граф Шербачев сказал:

— Согласитесь, случаются моменты, когда человек чувствует, что больше не может? Я знаю, вам повезло. Вы англичанин. У вас, по крайней мере, есть профессия, которая вам не слишком противна. Но вы поймете, как иногда бывает мне?

Взгляд Лашингтона скользнул куда-то в середину комнаты, где сквозь полумрак еще угадывался отблеск на гладкой поверхности головы незнакомца. Он задумался, не тот ли это дядя, который вечно набивал карманы папиросами. И затем, вспомнив, что должен ответить графу Шербачеву, сказал что-то о многочисленных русских потерях. Граф Шербачев ответил:

—Нет. Дело не в этом. Я чувствовал то же самое, когда служил в Пажеском корпусе* . Даже хуже, если уж на то пошло. Это просто депрессия, как вы это называете. И этот проклятый кашель.

— Могу вам посочувствовать.

— А ещё родня, родня, родня.

— Да?

— Вы понимаете, о чем я?

Одной из причин стоящей в комнате духоты, служило то, что щели окон были заклеены коричневой бумагой. Помимо основной печи в комнате в углу, рядом с очень старой женщиной, стояла небольшая керосиновая. Эта маленькая печка угрожающе дымила. Очень старая женщина громко захлопнула книгу и, едва не набросив свой плед на керосиновую печку, начала двигаться через комнату.

Лашингтон встал, чтобы пропустить ее. Граф Шербачев сказал:

— Это моя бабушка, о которой я вам говорил. Помните? Ее упрямство. Но не пугайтесь. Она плохо говорит по-английски, да и глухая. Скрывать что-либо нет нужды. Как я вам говорил, порой обстоятельства действительно невыносимы.

— Могу ли я чем-то быть полезен?

— Как вы знаете, я инженер. Но какое будущее ждет меня как инженера? Неужели мне суждено вечно жить с этими людьми в этой комнате? Хотя, когда я был молод и собирался поступить в Кавалергардский полк** , я чувствовал то же самое. Я постоянно думал о бесконечном круговороте утомительных светских приемов и однообразных обязанностях полковой жизни, которые меня ждали. Я не видел никакого выхода. Я говорю вам это, чтобы вы поняли, что не только мои тяготы служат причиной подобных настроений.

— Что-то конкретное вас беспокоит сейчас?

— Да, — сказал граф Шербачев. — Возможно, оно и есть что-то конкретное. Я чувствую это сильнее обычного. Уже давно. Я расскажу вам. Это мадам Маврин.

— И что с ней?

— Я не могу отделаться от мыслей о ней с тех пор, как мы были на корабле. Я избегаю её. Что я смогу сделать, если всё же увижу её? Очевидно, я ей не нравлюсь. Это одна из причин, почему я чувствую себя так.

— Да, это, конечно, усложняет ситуацию.


* Пажеский корпус — привилегированное учебное заведение, которое готовило молодых людей к военной и государственной службе, существовавшее в Российской империи с 1759 по 1918 год.

** Кавалергардский полк - гвардейская тяжёлая кавалерия Российской империи, которая существовала с 1724 по 1918 год и считалась элитой.

35. Les

Граф Щербачев помог Лашингтону раздеться и повесил пальто на гвоздь, где уже была картина c изображением святого. Отодвинул от стены диванчик, пригласил:


- Садитесь. Сигарету не предложите? Я-то вам не могу. В этом доме никогда нет сигарет. Как только они заводятся, дядюшка тут же отправляет их себе в карман и страшно сердится, если мы просим закурить. Скоро накроют к чаю.


Он не представил Лашингтона никому из присутствующих. Никто и не обращал на них ни малейшего внимания. Девочка с косами перешла от гамм к пятипальцевым упражнениям, остановилась, подкрутила стул на нужную высоту и опять продолжила. Граф Щербачев спросил:

- Согласитесь, приходит миг, когда человек больше не в силах терпеть? Вы, конечно, счастливчик. Англичанин. И по крайней мере ваше ремесло не такое уж неприятное. Но понимаете ли вы, что временами чувствую я?

Лашингтон изучал комнату, в полумраке которой он все же сумел разглядеть блестящую лысину какого-то господина, возможно того самого дядюшки с карманами полными сигарет. Вспомнив, что граф Щербачев ждал ответа, он проговорил что-то о русских, которые столько всего потеряли.

- Нет, речь не об этом. Нечто подобное я испытывал в пажеском корпусе. Если не хуже. Депрессия, как вы говорите. И этот проклятый кашель.

- Сочувствую.

- И, потом, все эти родственные связи … .

- Что?

- Понимаете, о чем я?

Было очень жарко: все оконные щели заклеены оберточной бумагой и вдобавок топились две печи, большая комнатная и маленькая керосинка в углу возле старухи. Эта маленькая печка угрожающе коптила. Вот старуха шумно и резко захлопнула книгу, скинула плед чуть ли не на печку и принялась прогуливаться по комнате. Лашингтон поднялся и дал ей пройти.

- Моя бабушка, говорил вам о ней, помните? Такая упрямая. Но не тревожьтесь. Она плохо знает английский, к тому же глуха. Можем не таиться. Так вот, порой положение мое представляется совершенно безвыходным.

- Могу я чем-то помочь?

- Как вы знаете, я инженер. Но на что я могу рассчитывать в этом качестве? Всю жизнь провести здесь, в этой комнате, с этими людьми? В юности, перед вступлением в кавалергардский полк было то же самое. Я без конца думал о бесконечном круговороте изнурительной светской жизни и однообразии военной службы. Я не видел избавления. Говорю об этом, чтобы вы поняли, не только мои несчастья причина этих мук.

- Что-то иное?

- Да, пожалуй, что-то иное. Я чувствую это острее чем прежде, и уже давно. Откроюсь вам. Мадам Маврин.

- И что?

- Думаю о ней с нашей первой встречи на корабле. Видеться с ней невозможно. И что я сделаю при встрече? Ясно, что она равнодушна ко мне. Отсюда мои терзания.

- Безусловно, это все усложняет.

36. Lushington

Венусберг. Энтони Пауэлл.

Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и повесить на гвоздь, на котором уже ютился образок. Придвинув софу, он сказал:
— Садитесь. Угостите сигаретой? Сам не могу предложить. В этом доме никогда нет сигарет. Если и заваляется какая, то мой дядя все в карман себе тащит и злится, когда попросишь. Чуть погодя чай будем пить.
Он не стал представлять Лашингтона обитателям комнаты. Никто и внимания не обратил на вошедших. Девочка с длинными косами покончила с гаммами и перешла к упражнениям для пяти пальцев. Потом вдруг прервалась, подкрутила высоту стула и продолжила играть. Граф Щербачев вновь заговорил:
— Согласитесь, в жизни порой случаются черные полосы, когда чувствуешь, что нет больше никаких сил. Знаю, вы счастливчик. Англичанин. У вас есть вполне подходящая профессия. Но поймете ли вы, что иной раз творится у меня на душе?
В полумраке, в дальнем конце комнаты блеснула лысина какого-то мужчины. Не тот ли это дядя, который набивает карманы сигаретами? Но вспомнив, что граф ждет ответа на вопрос, Лашингтон вернулся к разговору и сказал что-то о русских, которые так много потеряли. Граф возразил:
— Нет, я не о том. Подобное я испытывал, когда учился в Пажеском корпусе. Если не хуже. По-вашему, обычная депрессия. Еще и кашель проклятый.
— Сочувствую вам.
— И потом, все эти родственники, родственники, родственники…
— Да уж.
— Понимаете?
Воздух в комнате был словно раскален. Причина крылась не только в том, что щели в окнах были заклеены плотной оберточной бумагой. Кроме большой печи, еще горела распложенная в углу, совсем рядом с древней старухой, керосиновая плитка. Керосинка страшно коптила. И теперь, захлопнув книгу и отбросив плед едва не на огонь, старуха направилась куда-то через всю комнату. Лашингтон встал, давая ей пройти. Граф Щербачев сказал:
— Моя бабушка. Я вам рассказывал. Помните? Ее упрямство. Но не беспокойтесь. Она почти не говорит по-английски и к тому же глухая. Можно изъясняться свободно. Так о чем я: порой положение дел становится просто невыносимым.
— Могу я вам чем-то помочь?
— Вы знаете: я инженер. Но какое будущее уготовано мне, теперь простому инженеру? Неужели жить вечно в этой комнате с этими людьми? Хотя в дни моей юности, перед тем как поступить в Кавалергардский полк, со мной уже было такое. Постоянно думал о бесконечном круговороте утомительных светских приемов и монотонных обязанностях полковой жизни, которые мне предстояли. И не видел выхода. Я говорю вам это, чтобы вы поняли, что не только очередные напасти объясняют мои переживания.
— Хотите сказать, сейчас происходит что-то особенное?
— Да, – согласился граф, – весьма вероятно. Особенное. И в последнее время я чувствую это сильнее обычного. Уже довольно долго. Я скажу вам. Это мадам Маврина.
— А что с ней?
— Непрестанно думаю о ней с тех пор, как мы были вместе на корабле. У меня нет возможности видеть ее. Да и что бы я сделал при встрече? Ясно же, что я ей не нравлюсь. Вот вам еще одна причина моего теперешнего состояния.
— Это все усложняет.

37. Manul

Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто. В качестве вешалки он использовал гвоздь, на котором уже висела икона какого-то святого. Придвинул кушетку и сказал:

— Присаживайтесь. Нет ли у вас сигареты? Увы, мне вас угостить нечем. В этом доме сигарет никогда не найдешь. Все, что удается достать, прибирает к рукам мой дядя и приходит в ярость, если спрашивают сигаретку. Чуть позже будем пить чай.

Граф никому не представил Лашингтона. Люди в комнате тоже будто не замечали их. Покончив с гаммами, девочка с косичками перешла к более сложным упражнениям, потом остановилась, поменяла высоту крутящегося стула и снова заиграла. Щербачев продолжил:

- Знаете, иногда жизнь кажется тяжким бременем, нести которое нет больше сил. У вас-то все складывается гладко. Вы англичанин. Профессия вам по душе или, по крайней мере, не вызывает отвращения. Но представляете, каково приходится мне?

Лашингтон разглядывал глянцевое пятно, сиявшее в полумраке комнаты на некотором расстоянии. Это луч света падал прямо на чью-то лысую макушку. Интересно, чью - не того ли самого дяди, который прибирает к рукам сигареты, размышлял Лашингтон. Потом, сообразив, что граф ожидает ответа, сказал неопределенно: вы, русские, перенесли так много лишений.

Щербачев возразил:

— Нет. Причина не в этом. Со мной такое уже бывало еще в Пажеском корпусе. Пожалуй, тогда я терзался даже сильнее. Депрессия, кажется, так это называется у вас. Да еще этот кашель, будь он неладен. Отравляет мне жизнь.

- Сочувствую.

- Как, впрочем, и толпа родственников.

- В самом деле?

- Понимаете, о чем я?

Невыносимая духота в доме объяснялась главным образом тем, что щели в окнах были наглухо заклеены коричневой бумагой. К тому же, помимо большой печи, в углу комнаты стояла масляная печурка, которая нещадно дымила. Около нее сидела древняя старуха. Она захлопнула книгу, швырнула свой плед поверх печки и направилась через всю комнату в другой конец. Лашингтон поднялся, давая ей пройти. Щербачёв сказал:

— Моя бабушка. Помните, я рассказывал вам о ней? О ее строптивом характере. Но не волнуйтесь. Английский она знает плохо, к тому же глухая. Она не помешает нашему разговору. Я уже сказал вам: иногда мне кажется, что я в тупике, из которого не выбраться.

— Могу ли я чем-то помочь?

- Вы ведь знаете, я инженер. И что с того? Как жить дальше? Неужели мой удел - прозябать среди людей, подобных тем, что сейчас в этой комнате? Когда я был молод и собирался вступить в полк кавалерии, меня тяготили те же мысли. Бесконечная вереница утомительных светских мероприятий, тоскливое болото полковой службы – вот что ждет меня впереди, думал я. И не видел выхода. Поймите, мое уныние вызвано не только сегодняшней неустроенностью.

—То есть причина ваших нынешних страданий в чем-то другом?

— Да, — сказал Щербачев. — Пожалуй, совсем в другом. Обычно я не страдал из-за этого так сильно и так долго. Не буду скрывать от вас - дело в мадам Мавриной.

— При чем же здесь она?

- С тех самых пор, когда мы плыли на корабле, я постоянно думаю о ней. Сейчас мы не видимся. Да и что изменила бы наша встреча? Я прекрасно понимаю, что безразличен мадам. Вот причина моей тоски.


— Такое и правда кого угодно выбьет из колеи.

38. Maria

Граф Щербачёв помог Лашингтону раздеться и повесил его пальто на гвоздь, уже служивший подпоркой для какой-то иконы. Он пододвинул кушетку и сказал:

— Садитесь. У вас не найдётся сигареты? Я предложить не могу, уж простите. Сигарет у нас не водится. Дядя немедленно их отбирает, кладет в карман и выходит из себя, стоит попросить хоть одну. Чай будет позже.

Лашингтона он никому представлять не стал. Впрочем, на них двоих и так не обратили внимания. Девочка с косичками перешла от гамм к этюдам, затем вдруг остановилась, подрегулировала высоту стула и вернулась к игре.

Граф продолжил:

— Вы ведь согласитесь, что в жизни бывает такое - иногда становится совсем невыносимо? Вам, знаю, повезло. Вы англичанин и занимаетесь тем, к чему мало-мальски душа лежит. Но вы понимаете, каково бывает мне?

Лашингтон посмотрел в глубь комнаты — туда, где в полумраке всё поблёскивала лысина незнакомого человека. Он задумался, не тот ли это дядя, что набивает карманы сигаретами. Потом, вспомнив, что граф ждёт ответа, позволил себе ремарку о том, как сурова к русским судьба.

— Нет, не в этом дело, — возразил граф Щербачёв. — В Пажеском корпусе было то же самое, если не хуже. У вас такое принято называть депрессией. И у меня просто-напросто депрессия. Депрессия и проклятый кашель.

— Я вам сочувствую.

— А ещё все эти родственники…

— М-да?

— Теперь вы меня понимаете?

Щели в оконных рамах были заклеены коричневой бумагой — отчасти поэтому в комнате стояла такая духота. Работала главная печь, а ещё небольшая керосинка в углу — там, где сидела какая-то старуха. Керосинка угрожающе дымила. Старуха захлопнула книгу, отбросила свою шаль так, что она чуть не упала на керосинку, встала и пошла к выходу. Лашингтон приподнялся, чтобы её пропустить.

Грав Щербачёв сказал:

— Помните, я рассказывал вам о невыносимо упёртой бабушке? Это она. Но не беспокойтесь, она почти не говорит по-английски и к тому же глуха. Можно не бояться, что нас услышат. Так вот, о чем я... Временами становится совсем невмоготу.

— Я могу вам помочь?

— Вы ведь знаете, что я инженер. Но что меня ждёт как инженера? Неужели мне до конца своих дней ютиться здесь — в этой каморке, с этими людьми? И всё-таки в юности, когда мне предстояло поступить в Кавалергардский полк, я точно так же предавался унынию. Думал, в моей жизни не будет ничего, кроме бесконечных светских визитов и тягот военной службы. Выхода я не видел. Я рассказываю вам, чтобы вы поняли: я в душевном упадке не из-за одних только жизненных тягот.

— Вы хотите сказать, сейчас случай особенный?

— Да, — сказал граф. — Возможно, на сей раз случай именно что особенный. Меня не отпускает сильнее, чем когда-либо, и, пожалуй, дольше. Я вам признаюсь: всё дело в мадам Маврин.

— А что с мадам Маврин?

— Она не выходит у меня из головы с тех самых пор, как мы плыли вместе на корабле. Увидеться с ней я не могу. А если бы даже и увиделся? Я ей, очевидно, не нравлюсь, и тут ничего не поделать. Вот одна из причин, почему меня всё так тяготит.

— Безусловно, это всё усложняет.

39. orange autumn

Венусберг
Энтони Поуэлл
Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, на котором уже висела какая-то икона. Он подвинул кресло поближе.
– Присаживайтесь. Закурить не найдется? Сам предложить не могу. В этом доме никогда нет сигарет. Стоит мне купить пачку, как дядюшка сразу забирает и складывает себе в карман, а если кто просит у него закурить, тут же сердится. Позже будем пить чай.
Он не представил Лашингтона никому в комнате, да и никто на них внимания не обратил. Девушка за пианино сменила одно упражнение на другое, потом встала, немного опустила банкетку и продолжила играть.
– Вы согласитесь, что бывают моменты, когда понимаешь, что больше терпеть невозможно? – спросил граф Щербачев. – Я знаю, вам повезло. Вы англичанин. И профессия у вас сносная. Но вы же понимаете, что у меня за жизнь?
Лашингтон посмотрел в центр комнаты, где отчетливо виднелась чья-то лысина, в которой, как в зеркале, отражался свет люстры. Ему вдруг стало любопытно, ни тот ли это самый дядюшка, который складывает в карман сигареты. Вспомнив, что граф Щербачев задал ему вопрос, он ответил что-то пространное о том, как много потеряли русские.
– Нет, я не об этом, – возразил граф. Я уже испытывал подобное чувство, когда был в Пажеском корпусе. Или хуже. Это просто депрессия, или как вы там это называете. Да еще и проклятый кашель.
– Сочувствую.
– Вдобавок родственники… родственники… родственники.
– Да?
– Вы понимаете, о чем я?
В комнате было очень жарко, и одной из причин была коричневая бумага, которой заклеили все щели в окнах. Кроме большой печи еще горела керосинка, которую поставили в углу возле старушки. Керосинка жутко дымила. Старушка вдруг громко захлопнула свою книгу, сбросила шаль чуть ли не на керосинку и направилась к двери. Лашингтон встал, чтобы пропустить ее.
– Это моя бабушка, о которой я вам рассказывал, – сказал граф Щербачев. – Помните? Ее упрямство. Но не волнуйтесь. Она почти не говорит по-английски, да и глуховата. Так что можно не осторожничать. Я говорил вам о том, что порой все становится просто невыносимым.
– Я могу чем-то помочь?
– Я инженер, вы знаете. И на что может надеяться инженер? Неужели я так и буду жить до смерти в этой комнате с этими людьми? Я помню, в молодости перед поступлением в Кавалергардской полк меня охватило подобное чувство. Я только и думал о монотонной полковой жизни и бесконечных утомительных светских раутах, которые мне предстояли. Ситуация казалась безвыходной. Я говорю сейчас об этом, чтобы вы поняли, что это не мое нынешнее положение вызывает во мне такие чувства.
– Случилось что-то особенное?
– Да, – ответил граф Щербачев. Кажется, случилось. Чувство сильнее обычного. И дольше. Я расскажу вам. Это из-за мадам Маврин.
– И что с ней?
– Я не перестаю думать о ней с тех пор, как мы были вместе на корабле. Мне невозможно видеться с ней. Что мне делать, если я вдруг встречу ее? Ясно же, что я ей не нравлюсь. Вот одна из причин моего теперешнего состояния.
– Конечно, это дело усложняет.

40. orientalist

Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, на котором уже висела икона. Он пододвинул кушетку и сказал:
– Садитесь. Угостите сигаретой? Сам не могу вам предложить. Стоит мне раздобыть хоть сколько, как дядя тут же все забирает себе в карман и злится, если кто-то из нас попросит хоть одну. Выпьем чаю, попозже.

Он не представил Лашингтона никому из присутствующих в комнате. Никто и не обратил на них внимания. Девочка с косами от гамм перешла к упражнениям для пяти пальцев, остановилась, чтобы поменять высоту табурета, и снова продолжила играть. Граф Щербачев сказал:
– Согласитесь, бывают такие моменты, когда человек понимает, что больше не вынесет? Я знаю, что вы счастливчик. Вы – англичанин. У вас, по крайней мере, есть занятие, которое вас устраивает. Но вы ведь сможете понять мое положение?

Лашингтон взглянул вглубь комнаты, где, не смотря на сумрак, все еще можно разглядеть отблеск света на лысине незнакомого мужчины. Он задумался: возможно, это и был тот самый дядя, набивающий карманы сигаретами. Но вспомнив, что граф Щербачев ждет ответа, он сказал что-то вроде, что русские много потеряли. Граф Щербачев ответил:
– Нет. Дело не в этом. Я чувствовал себя так же, когда служил в Пажеском корпусе. Если не хуже. Это просто депрессия, как вы говорите. И проклятый кашель.
– Сочувствую.
– А еще родственники, родственники, родственники…
– Хм?
– Понимаете, о чем я?

В комнате было душно еще и от того, что щели в окнах были заклеены коричневой бумагой. Вдобавок к основной плите, в углу возле старухи стояла еще небольшая керосинка. Она угрожающе коптила. Старуха с шумом захлопнула книгу, и, отбросив свою шаль почти на керосинку, двинулась через комнату. Лашингтон встал, пропуская женщину. Граф Щербачев сказал:
– Это моя бабушка, я вам про нее рассказывал. Помните? Про ее упрямство. Но не беспокойтесь. Она едва знает английский, и к тому же глуха. Не стоит беспокойства. Как я вам говорил, порой ничего невозможно сделать.
– Я могу помочь?
– Вы знаете, что я инженер. Но чего мне ждать от будущего в качестве инженера? Буду ли я всегда жить в этой комнате с этими людьми? Когда я был молод и должен был перейти в Кавалергардский полк, я думал так же. Я все время представлял бесконечную череду утомительных светских встреч и нудные обязанности полковой жизни, которые мне предстояли. Я не видел выхода. Я рассказываю вам это для того, чтобы вы поняли, что мои страдания вызваны не только невзгодами.
– Что-то вас особенно беспокоит сейчас?
– Да, – ответил граф Щербачев. – Да, особенное. Из-за этого я переживаю сильнее, чем обычно. И уже давно. Я скажу вам – это из-за мадам Маврин.
– И что с ней?
– Я думаю о ней с тех пор, как увидел на борту нашего корабля. Но мне невозможно с ней встретиться. Что мне сделать, чтобы увидеть ее? Очевидно, что я ей не нравлюсь. Вот одна из причин, почему я так переживаю.
– Да, это определенно усложняет дело.

41. Red Snapper

Venusberg by Anthony Powell

Граф Щербачев помог Лашингтону раздеться, повесил его пальто на гвоздь, на котором уже держался образок святого, и пододвинул канапе:

— Присаживайтесь. Не угостите ли сигаретой? Вам предложить не могу. У нас в доме никогда сигарет не бывает. Только разживусь, дядя тут же прикарманивает, а потом злится, если кто-то из нас попросит. Чуть позже выпьем чаю.

Он не представил Лашингтона никому из присутствующих. Никто не обратил на них внимания. Девочка с косами перешла от гамм к пятипальцевым упражнениям, затем остановилась, подкрутила табурет и снова заиграла.

— Согласитесь, — продолжил граф Щербачев, — бывают времена, когда чувствуешь, что больше не в силах терпеть. Знаю, вам повезло. Вы англичанин. У вас хотя бы есть профессия, не слишком для вас обременительная. Но вы ведь понимаете, каково мне иногда приходится?

Лашингтон рассеянно смотрел перед собой и в полумраке все еще различал блик на лоснящейся голове незнакомца. Он подумал, не тот ли это дядя, что вечно набивает себе карманы сигаретами, а затем, вспомнив о графе, ждущем ответа, сказал что-то насчет того, как много потерял русский народ.

— Нет. Дело в другом. Я чувствовал себя так же, когда учился в Пажеском корпусе. Пожалуй, даже хуже. Просто депрессия, как вы говорите. И проклятый кашель.

— Я вам сочувствую.

— А потом родня… родня… родня.

— И что же?

— Понимаете, о чем я говорю?

В комнате было довольно жарко, и все потому, что щели в окнах заклеили оберточной бумагой. Хоть помещение и отапливалось печью, в углу, рядом с древней старухой, стояла и угрожающе дымила небольшая масляная. Старуха вдруг со щелчком захлопнула книгу, сбросила плед, чуть не накрыв маленькую печку, и двинулась через комнату. Лашингтон встал, пропуская ее. Граф Щербачев пояснил:

— Это моя бабушка, о которой я вам рассказывал. Помните? Само упрямство. Но не тревожьтесь. Она едва понимает английский и к тому же глуха. Можно не стесняться. Как я вам говорил, временами обстоятельства и вправду становятся невыносимыми.

— Могу я чем-то помочь?

— Как вы знаете, я инженер. На что рассчитывать с такой профессией? Так и буду до конца своих дней жить в одной комнате с этими людьми? А ведь в молодости, когда мне предстояло вступить в кавалергарды, со мной творилось то же самое. Я все думал о бесконечной череде светских приемов и утомительных обязанностях полковой жизни, которые меня ожидали. Я не видел выхода. Все это я говорю вам затем, чтобы вы поняли: мое состояние вызвано не только нынешними невзгодами.

— Сейчас вас беспокоит нечто особенное?

— Да, — подтвердил граф Щербачев. — Возможно, и вправду особенное. Это чувство томит меня сильнее обычного. И дольше. Я вам объясню. Все дело в мадам Маврин.

— А что с ней?

— Я думаю о ней с тех пор, как мы оказались на борту того корабля. Увидеться нам невозможно. Да и что мне делать, если мы встретимся? Я ей явно несимпатичен. Вот еще одно объяснение, почему я себя так чувствую.

— Да, это, конечно, все осложняет.

42. solid_snake

«Венусберг», Энтони Пауэлл

Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, на котором уже висел образок святого. Он придвинул кушетку и сказал:

— Присаживайтесь. Дадите мне сигарету? Угостить вас не могу. В этом доме сигарет днем с огнем не сыщешь. Если я где-нибудь разыщу их, дядя припрятывает их в свой карман и сердится, если кто-нибудь из наших клянчит у него. Попозже мы выпьем чаю.

Он не стал представлять Лашингтона никому из присутствующих. Никто не обратил на них ни малейшего внимания. Девушка с косичками перешла с гамм на пятипальцевые упражнения, потом остановилась, отрегулировала высоту табурета для рояля и снова заиграла. Граф Щербачев продолжил:

— Согласитесь, бывают моменты, когда человек чувствует, что он больше не в силах терпеть? Я знаю, что вы - везунчик. Вы англичанин. И у вас по крайней мере есть профессия, которая вам не слишком противна. Но вы понимаете, каково приходится мне?

Лашингтон устремил взгляд в среднюю часть комнаты, где сквозь тени всё еще виднелись блики на лакированной макушке головы неизвестного мужчины. Он подумал, тот ли это самый дядя, у которого карманы всегда битком набиты сигаретами. А потом, вспомнив, что граф Щербачев ждет ответа, выразил соболезнования, что русские понесли такие большие потери. Граф Щербачев заметил:

— Нет, я не об этом говорю. Я чувствовал то же самое, когда числился в Пажеском корпусе. Только сейчас еще хуже. Это просто уныние, как вы говорите. К тому же этот проклятый кашель.

— Сочувствую.

— А потом эти родственнички.

— Неужели?

— Понимаете, о чем я?

В комнате стояла жара, потому что щели в окнах были заклеены коричневой бумагой. Помимо большой печки, в углу у очень пожилой женщины поставили маленькую керосинку. Она угрожающе коптила. Старуха с шумом захлопнула книгу и, бросив свой плед чуть ли не прямо на керосинку, заходила по комнате. Лашингтон учтиво поднялся с места, чтобы пропустить её. Граф Щербачев добавил:

— Это моя бабуля, о которой я вам рассказывал. Помните? Она – упрямая женщина. Но не беспокойтесь. Она плохо говорит по-английски и к тому же туга на ухо. К чёрту благоразумие. Как я вам говорил, временами всё становится просто невыносимо.

— Чем могу быть вам полезен?

— Вы знаете, у меня инженерное образование. Но какой из меня инженер? Неужели я вечно буду жить с этими людьми в этой комнате? А ведь когда я был молод и готовился в кавалергарды, все было то же самое. Я думал только о бесконечной череде утомительных светских обязанностей и скучных полковых буднях, которые меня ожидают. Я не видел выхода. Говорю вам это, чтобы вы поняли: не только мои несчастья делают меня сентиментальным человеком.

— А сейчас что-то особенное?

— Да, — сказал граф Щербачев. — Возможно, нечто из ряда вон выходящее. Мои чувства сильнее обычного. И уже давно. Откроюсь вам. Это госпожа Маврина.

— У нее неприятности?

— Я думаю о ней с тех самых пор, как мы вместе плыли на пароходе. Я не могу с ней встречаться. Что я смогу сделать, если мы даже и увидимся? Ясно, что я не в ее вкусе. Это одна из причин, почему у меня такое плохое настроение.

— Безусловно, здесь не без трудностей.

43. Sweet_lana7

«Венусберг» Энтони Пауэлл

Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, на котором уже висела картина святого. Он придвинул канапе и произнес:

- Присаживайся. Угостишь меня сигаретой, а то в этом доме они никогда не водятся. Стоит мне ими разжиться, как дядя забирает все себе и приходит в бешенство, когда я прошу его поделиться. Позже попьем со всеми чай.

Граф не представил Лашингтона остальным присутствующим. Те и не обращали на них внимания. Девочка с косичками перешла от гаммы к технике «пять пальцев», потом прервалась, отрегулировала высоту табурета и снова продолжила упражняться. Граф Щербачев сказал:

- У тебя бывают моменты, когда чувствуешь, что дальше терпеть невозможно? Конечно, ты везунчик, ведь ты англичанин. И профессия твоя не сильно тебе противна. Но поймешь ли ты, что временами чувствую я?

Лашингтон посмотрел в центр комнаты, где сквозь тени можно было разглядеть отблеск света на блестящей голове незнакомца. Интересно, это был тот самый дядя, любитель чужих сигарет? Лашингтон, вспомнив, что граф Щербачев ожидает ответа, сказал, что русские многое потеряли. Граф Щербачев возразил:

- Нет, тут другое. Я думал так же, когда учился в Пажеском корпусе. Возможно, еще хуже. Может дело в депрессии и чертовом кашле.

- Сочувствую.

- А потом отношения, отношения, отношения...

- Хмм.

- Понимаешь, о чем я?

В комнате было невероятно жарко – отчасти из-за плотной бумаги, которой заделали все щели в окнах. Помимо основной печки, в комнате стояла еще и горелка недалеко от престарелой дамы. Горелка сильно коптила. Старушка захлопнула книгу, бросила ее на коврик - та чуть не угодила на горелку - и встала. Лашингтон поднялся, чтобы дать ей пройти. Граф Щербачев сказал:

- Это моя бабушка, я тебе рассказывал о ней. Помнишь? Очень упрямая. Но не пугайся. Она плохо говорит по-английски, а еще она глухая. Так что нет необходимости таиться. Ну вот, как я тебе и говорил, временами все становится невыносимым.

- Чем я могу помочь?

- Ты знаешь, что я инженер. Но какое будущее ожидает меня с этой профессией? Я так и проживу вечность со всеми находящимися здесь людьми? - он окинул комнату взглядом. - Да и прежде в юности, перед поступлением в Кавалергардский полк, я был такой же. Я постоянно думал о бесконечном круговороте утомительных светских обязательств и изнурительной рутине полковой жизни, которая мне предстояла. Казалось, выхода нет. Я рассказываю это для того, чтобы ты понял – я чувствую себя паршиво не только от навалившихся на меня неприятностей.

- Тебя беспокоит что-нибудь конкретное?

- Да, - ответил граф Щербачев. – Я влюбился, и в этот раз, похоже, серьезно. Признаюсь тебе, дело в мадам Маврин.

- Что с ней?

- Она не выходит из моей головы с той самой поездки на корабле. Я не могу с ней видеться. Но что мне делать, если я уже повстречался с ней? Очевидно, я ей не нравлюсь. Это одна из причин, по которой у меня кошки на душе скребут.

- Да, конечно, это все усложняет.

44. Yurij

Отрывок из романаVenusberg by Anthony Powell



Граф Щербачев помог Лашингтону снять верхнюю одежду, повесил её на гвоздь, на котором уже красовалась картина с ликом святого, потом разложил диван и предложил гостю сесть.


— У вас сигареты не найдётся? Я и сам рад бы предложить, но в этом доме их вечно не хватает. Мой дядя, как только увидит у меня сигареты, тут же начинает распихивать их по карманам и попробуй потом попроси хоть одну — вам несдобровать. А чай попьём чуть позже.


Он не стал знакомить присутствующих с Лашингтоном, так как никто из них на появление гостя и ухом не повёл. Юная барышня с косичками перешла с наигрыша гамм на упражнения для пяти пальцев, потом прервалась, чтобы изменить высоту банкетки для фортепьяно и продолжила играть.


— Бывают моменты когда уже дальше некуда, согласны? — произнес граф Щербачёв. — Вам повезло, вы англичанин. У вас более менее сносная профессия. А вот поймёте ли вы как обстоит дело со мной?


Лашингтон пристально посмотрел на середину комнаты, где, словно пробившись сквозь тени, на блестящей лысине незнакомца примостилось яркое пятно света.


"Интересно, не тот ли это самый мужчина, любящий прятать сигареты в карманах?". Тут Лашингтон заметив, что граф Щербачёв ждет ответа, сказал что-то вроде больших упущений со стороны России.


— Нет, не в этом дело, — возразил граф Щербачёв. — Все то же самое я испытывал и раньше — во время службы в Пажеском корпусе. Если не хуже. У вас это называется депрессия. И кашель, будь он неладен.


— Мои сожаления.


— Потом бесконечные интрижки, шуры-муры и все такое.


— Даже так!


— Ну вы меня правльно поняли, да?


В комнате из-за того, что щели в окнах были заклеены бумагой, стояла духота. К тому же в помещении находились сразу две отопительных устройства — кроме основной печи в углу возле женщины преклонных лет, была еще небольшая масляная плита и она нещадно дымила. Старушка громко захлопнула книгу и, положив плед почти на середину плиты, зашаркала по комнате. Лашингтон встал, чтобы пропустить её.


— Это моя бабушка, о которой я говорил. Помните? Она упряма, но волноваться не стоит. По-английски она почти не говорит и к тому же тугоуха. Так что опасаться нечего. Как я и говорил, иногда в жизни наступает полная безнадёга.


— Могу я как-то помочь?


— Как вам известно, я инженер. Но чего ждать от жизни человеку моей профессии? Жить до скончания веков с этими людьми в этой комнате? Только вот я уже всё это проходил. В молодости, когда собирался поступать в кавалергардский полк. Все мои мысли крутились вокруг бесконечных светских мероприятий и рутинной службы в полку, через которые мне предстояло пройти. Я не знал куда деваться. Хочу чтобы вы поняли; причиной таких чувств являются не только мои жизненные горести.


— Тут что-то деликатное?


— Да, — ответил граф Щербачёв. — Да, возможно и так. И чувство это сильнее чем обычно. И уже давно. Вам я признюсь. Речь идёт о Мадам Маврин.


— Что с ней?


— С момента нашего совместного пребывания на пароходе все мои мысли только о ней. Увидеть её невозможно. И не знаю, как бы я поступил если бы это произошло? Я ей безразличен, это ясно. И это одна из причин, почему мне не по себе.


— Ну да, это всё усложняет.

45. zhamOdindva

Граф Щербачёв помог Лашингтону снять пальто. Вешалкой сослужил гвоздь, и без того удерживающий образ святого. Пододвинув к гостю пуф, граф сказал:
— Садитесь. Прошу, дайте сигарету? Сам я предложить не могу. У нас тут, можно сказать, сигарет вообще не бывает. Мой дядюшка: увидит их у меня — и себе в карман, а спроси кто из нас одну — весь злится. Скоро будем пить чай.
Никому в комнате Лашингтон представлен не был. К ним никто не проявлял интереса. Девочка с косичками, напрактиковавшись с гаммами, перешла к пятипальцевым упражнениям. Остановилась. Подстроила стул. Заиграла снова. Граф Щербачёв сказал:
— Вы согласитесь, что иногда бессилие обступает мужчину со всех сторон? Знаю, у вас всё по-другому. Совершенно другая страна. Профессия… не то что моя. Тем не менее, вы же сумеете дать оценку моему положению?
Лашингтон посмотрел в центр. Во мраке комнаты, оттуда, как подсвеченная, блестела верхушка неизвестной головы. Может быть, дядюшка с карманами полными сигарет, задумался Лашингтон. Вдруг вспомнив про графа, ответил что-то в духе «непростое время для русских». Граф Щербачёв сказал:
— Нет-нет. Не так. Я помню это чувство ещё со времён Пажеского корпуса. Всё плохо. Депрессия, так это у вас называется. И кашель этот чёртов…
— Мне жаль это слышать.
— И родня, родня, родня.
— Проблемы?
— А вы разве не видите?
В комнате стояла жара: одной из виновниц была забуревшая бумага, которой проклеили щели на окнах. Кроме основной плиты, в углу, подле весьма старой дамы, притулилась масляная плита поменьше — чадила она нещадно. Схлопнув книгу, старая дама скинула с себя плед, чуть не застлав им плиту, и пошла из комнаты. Лашингтон учтиво поднялся, давая проход.
Граф Щербачёв сказал:
— Моя бабушка, это о ней у нас был разговор. Припоминаете — с характером? Да вы не тушуйтесь. Языки она мало знает, и глуха. Незачем осторожничать. Как и было сказано, плохи мои дела.
— Чем я могу вам помочь?
— Вы уже знаете, я инженер. Начистоту: на что мне дальше рассчитывать? Прикажите прожить все свои дни вот с ними!? Хотя, когда я был молод, а впереди меня ожидал Кавалергардский полк, — я ничем не отличался. Роящиеся в голове карусели из светских вечеров да служебный регламент; пустая изнуряющая жизнь, как оказалось на поверку. Я не знал, как выпутаться. Всё это я рассказываю вам для ясности: дело не в одних навалившихся на меня трудностях.
— Что-то случилось?
— Именно, — ответил граф. — Очень может быть, что случилось. Редкое для меня чувство. Почти забытое. Толку скрывать… Всё она, госпожа Маврина.
— Фрау Маврина?
— Я думаю о ней с самой встречи на корабле. И при этом у меня нет возможности даже видеть её. Да и как себя вести, что говорить?.. Понятно же: я ей не нравлюсь. Частью она причина моего расстройства.
— Бесспорно, здесь много преград.

46. А. К.

Энтони Пауэлл
Венерина гора
Отрывок

Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, на котором уже висел образ какого-то святого. Придвинув поближе козетку, хозяин предложил:

— Садитесь, пожалуйста. Не найдется ли у вас сигареты? Я-то вас угостить не могу: в этом доме сигарет не водится. Стоит мне их раздобыть — они сейчас же исчезают в карманах у моего дядюшки, а если попросить парочку, он страшно злится. Немного погодя мы с вами выпьем чаю.

Граф не представил Лашингтона никому из присутствующих, а они совсем не обратили на гостя внимания. Девочка с косами перешла от гамм к упражнениям для беглости пальцев, потом прервалась, отрегулировала высоту табурета и вновь принялась за игру. Граф Щербачев продолжал:

— Вы ведь знаете, бывают такие минуты, когда чувствуешь, что сил больше нет. Вам самому, конечно, не на что жаловаться. Вы англичанин. Род занятий у вас, по меньшей мере, сносный. Но вы ведь понимаете, что я временами ощущаю?

Несмотря на полумрак, Лашингтон разглядел, как поблескивает глянцевитая лысина незнакомца в глубине комнаты, и задумался: может быть, это тот самый дядюшка, который набивает карманы сигаретами? Потом он спохватился, что граф Щербачев ждет ответа, и забормотал об огромных утратах, которые выпали на долю русских. Граф откликнулся:

— Нет, дело не в этом. Те же чувства я испытывал еще в Пажеском корпусе. Если на то пошло, даже хуже нынешних. Так называемая хандра, ничего более. Да и кашель этот треклятый…

— Сочувствую вам.

— А еще приходится общаться, общаться, общаться…

— Общаться?

— Вы меня понимаете?

В комнате было жарко — не в последнюю очередь потому, что трещины в оконных рамах были заклеены плотной оберточной бумагой. Кроме большой печи, в углу подле очень старой дамы стояла маленькая, нещадно дымившая керосиновая плитка. Теперь дама захлопнула книгу, отбросила плед едва ли не на самую керосинку и двинулась через комнату. Лашингтон поднялся, чтобы пропустить ее. Граф Щербачев пояснил:

— Это моя бабушка. Я вам о ней рассказывал, помните? О ее упрямстве. Но вы не беспокойтесь. Английский язык она знает плохо, а кроме того, почти ничего не слышит. Осторожничать нужды нет. Так вот, я уже говорил, что иногда становится вправду невыносимо.

— Чем я могу помочь?

— По профессии я, как вам известно, инженер. Но что же сулит мне такая профессия? Неужели навечно остаться здесь, вот с этими людьми? В юности, перед поступлением в кавалергарды, я чувствовал то же самое. Видел перед собой лишь бесконечную череду тягостных светских обязанностей да скуку полковой жизни. Это приводило меня в отчаяние. Теперь вы, может быть, согласитесь, что настроение мое вызвано не только невзгодами.

— А сейчас случилось что-то необычное?

— Да, пожалуй, так. Тоска гложет меня сильнее обыкновенного. И дольше. Я все вам расскажу. Виной тому госпожа Маврина.

— Что вы имеете в виду?

— Я постоянно думаю о ней с тех пор, как мы вместе плыли на пароходе. Увидеться с ней я не могу. А если бы и увиделся, ничего не изменилось бы. Вполне очевидно, что приязни ко мне она не питает. Вот в этом, среди прочего, кроется причина моей грусти.

— Положение, что и говорить, непростое.

47. Агата Николаева

Venusberg by Anthony Powell

Граф Щербачёв помог Лушингтону снять шинель и повесил её на гвоздь, где уже болталась икона. Он пододвинул диванчик и сказал:

— Присаживайтесь. Не найдется ли сигаретки? У нас они в доме не водятся. Когда у меня всё-таки оказываются при себе сигареты, то мой дядя сразу забирает их и кладет себе в карман, а потом злится, если мы вдруг попросим у него покурить. Чуть позже мы выпьем чаю.

Он не представил Лушингтона ни единому человеку в комнате. На них совершенно не обратили внимания. Девочка с косами сидела за пианино: сменив гаммы на пятипальцевые упражнения, она резко остановилась, отрегулировала высоту стульчика и заиграла снова. Граф Щербачёв продолжил:

— Согласитесь, бывают времена, когда кажется, что еще чуть-чуть, и больше не выдержишь? Вам повезло, вы англичанин. И на работу свою вы особо не жалуетесь. Но, надеюсь, вы меня понимаете?

Лушингтон всмотрелся в глубь комнаты и в полумраке различил поблёскивающую лысину незнакомца. Может быть это тот самый дядя, который набивает карманы сигаретами? Вспомнив, что граф ожидает ответа, Лушингтон пробормотал что-то про русских и про то, как много они потеряли. Щербачёв ответил:

— Нет, не в этом дело. Даже когда я был воспитанником в Пажеском корпусе, я чувствовал себя точно так же, если не хуже. Что-то вроде депрессии, если вам так угодно. И ещё этот чёртов кашель.

— Да, понимаю.

— И потом все эти встречи, встречи, встречи…

— Да?

— Понимаете, о чем я?

Щели в окнах были заклеены обёрточной бумагой, отчего в комнате стояла жара. Помимо растопленной печи, в углу рядом с очень пожилой женщиной горела небольшая керосинка, из которой угрожающе шёл дым. Старушка резко захлопнула книгу и, чуть ли не скинув плед прямо на керосинку, начала пробираться через комнату. Лушингтон встал, чтобы пропустить ее. Граф Щербачёв сказал:

— Это моя бабушка, о которой я вам рассказывал. Помните? До чего же она упрямая! Но не беспокойтесь: она плохо говорит по-английски, да и вдобавок глухая. Так что стесняться нечего. Так вот, о чём я: иногда становится просто невыносимо.

— Может я могу вам помочь?

— Вы уже знаете, что я работаю инженером. Но чего же я добьюсь с такой профессией? Мне что, всю жизнь провести в этой комнате в окружении всех этих людей? Но, поймите, я чувствовал то же отчаяние даже в молодости, когда вот-вот должен был стать кавалергардом. Я постоянно думал о нескончаемом круговороте однообразных светских мероприятий и утомительных обязанностях полковой жизни, с которыми мне только предстояло столкнуться.

— Я вижу, вас что-то беспокоит.

— Да, пожалуй, что так. Хандрить я стал больше обычного. Скажу прямо: это всё Мадам Марвин.

— И что с ней?

— Я думаю о ней ровно с того момента, как встретил её на борту корабля. Я не могу с ней увидеться. Но даже если бы я смог, то что бы поменялось? Она меня не любит. Вот и всё.

— Да, это всё усложняет.

48. Аида

«Венусберг», Энтони Поуэлл

Граф Щербачев помог Лашингтону раздеться и повесил его пальто на гвоздь, на котором уже висело изображение какого-то святого. Он подвинул козетку и сказал:


«Присаживайтесь. Не одолжите сигаретку? Боюсь, вернуть не получится. В этом доме сигареты не задерживаются надолго. Если и удается что-нибудь достать, мой дядя сразу кладет их себе в карман и злится, если кто-нибудь из нас попросит одну. А позже я угощу вас чаем».


Он не представил Лашингтона никому из присутствующих в комнате. На них даже не обратили внимания. Девочка с косичками перешла от разыгрывания гамм к музыкальным упражнениям для тренировки беглости пальцев, сделала паузу, отрегулировала высоту банкетки и снова начала играть. Граф Щербачев продолжил:

«Согласитесь, что порой наступает момент, когда человек чувствует, что его терпение на исходе? Хотя вам наверное повезло. Вы ведь англичанин. Да и профессия у вас вполне сносная. Тем не менее, можете представить, каково мне порой?


Лашингтон посмотрел вдаль комнаты, где сквозь тени пробивался отблеск лысины какого-то незнакомца. Он пустился в раздумья, не тот ли это дядя, который всегда набивал карманы сигаретами. И тут, вспомнив, что графу Щербачеву нужно что-то ответить, он сострил на тему того, как много потеряли русские. Граф Щербачев ответил:


«Нет. Дело не в этом. Те же чувства я испытывал, когда служил в Пажеском корпусе. Раз уж на то пошло, то даже хуже. Как вы говорите - это всего лишь депрессия. Ах да, и проклятый кашель».


«Сочувствую».


«А потом отношения — отношения — отношения».


«Правда?»


«Понимаете, о чем я?»

Из-за того, что трещины на окнах были заклеены коричневым бумажным скотчем, в комнате стояла неимоверная духота. Помимо основной печи в углу горела керосиновая плитка, напротив которой сидела пожилая женщина. Та зловеще дымила. Старуха хлопнула книгой и, бросив свой меховой плед практически прямо на печь, стала передвигаться по комнате. Лашингтон приподнялся, чтобы пропустить ее. Граф Щербачев продолжил:


«Это моя бабушка, про которую я рассказывал. Помните? Ей свойственна упрямость. Но не пугайтесь. Она плохо говорит по-английски и к тому же глухая. Нет причин для пущей осмотрительности. Как я говорил, порой трудности поистине невыносимы».


«Чем я могу помочь?»


«Как вы знаете, я инженер. Но есть ли в этом плюсы? Неужели я буду вечно жить с людьми в этой комнате? Все же в молодости я ничем не отличался, даже когда был в шаге от поступления в Кавалерийскую гвардию. Меня всегда беспокоили мысли о бесконечном круговороте утомительных светских мероприятий и однообразных обязанностях военнослужащего, которые предстояли в перспективе. Ситуация была безвыходной. Поймите меня правильно, на сентименты толкают не только жизненные напасти.


«Что же еще?»


«Кое-что, — сказал граф Щербачев. — Совершенно особенное. Эти чувства овладели мной сильнее всего. И уже давно. Я вам скажу. Это связано с мадам Маврин».


«Что именно?»


«Не могу перестать думать о ней с тех пор, как мы провели вместе время на борту корабля. А теперь наша встреча невозможна. Даже если это возможно, что в моих силах? Очевидно, я ей не нравлюсь. Вот одна из причин моих терзаний».


«Конечно, это усложняет задачу».

49. Александра Браницкая

Граф Шербачев помог Лашингтону снять и повесить пальто на гвоздь, с висящей на нем иконой. Он пододвинул канапе ближе с себе и сказал:
—Присядьте. Не поделитесь сигареткой? Я предложить Вам ничего не смогу, в этом доме никогда не бывает сигарет, да, даже если и бывают, мой дядя складывает их себе в карман и злится при любом их упоминании. Позже, кстати, мы с Вами выпьем чаю.
Шербачев не представил Лашингтона никому из присутствующих. Их нахождение в зале осталось не замеченным. Девушка с заплетенными в косу волосами перешла от гамм к фортепианным упражнениям, затем остановилась, отрегулировала высоту стула и продолжила играть. Граф Шербачев произнес:
—Согласись ведь, бывают моменты, когда ты осознаешь, что больше не вынесешь? Тебе, конечно, в этом плане повезло – ты англичанин, с вполне пригодной профессией, но все же, я думаю ты меня понимаешь.
Лашингтон взглянул в самый центр темной залы и засмотрелся на единственный отблеск света на гладкой лысине неизвестного ему человека. Он задумался, может ли этот мужчина быть тем самым дядей, прячущим сигареты у себя в кармане. Затем, Лашингтон, вспомнив, что не ответил Шербачеву на вопрос, пробормотал что-то о серьезных потерях русских. Граф Шербачев ответил:
—Нет, дело не в этом, хотя во времена моей учебы в Пажеском корпусе я тоже так думал, здесь все намного хуже – депрессия, как ты бы выразился. И этот проклятый кашель.
—Я могу понять.
—А потом и отношения, отношения, отношения…
—Что?
—Ты понимаешь о чем я?
В зале было невыносимо жарко, и одной из причин тому были заклеенные упаковочной бумагой щели на окнах. Помимо основной печи в комнате, в углу, рядом с очень пожилой женщиной, стояла маленькая керосиновая печка и без конца дымила. Очень пожилая женщина звучно закрыла книгу, отбросила плед, задев дымящуюся печку и зашагала по комнате. Лашингтон поднялся, чтобы ей было проще пройти. Шербачев сказал:
—Это моя бабушка, помнишь я рассказывал, напористая такая, но не переживай она почти не говорит по-английски и более того – она глухая. С ней не нужно любезничать. Как я уже говорил, иногда ситуация становится действительно невыносимой.
—Могу я как-то помочь?
—Как ты можешь помнить – я инженер, но к чему я могу стремиться, как инженер? Неужели мне суждено провести вечность с людьми в этой комнате? И все же, когда я был моложе и собирался вступить в Кавалергардский полк, я был таким же. Я обременял себя размышлениями о бесконечной череде общественных собраний и утомительных обязанностях полковой жизни, которая мне предстояла. Я не видел выхода. И я сейчас говорю все это, чтобы Вы поняли, что дело не только в невзгодах случившихся со мной, есть и другая причина такого чувства.
—И что же вызвало у Вас такое чувство?
—Не что, а кто – поправил граф – и этот кто-то уже долгое время вызывает у меня сильное чувство. Так уж и быть скажу – все дело в мадам Маврин.
—А что с ней?
—Я не перестаю думать о ней с той самой встречи на корабле. Я боюсь ее снова увидеть, а если все-таки увижу? Очевидно, что мое чувство не взаимно. Это и есть одна из причин моих страданий.
—Это, конечно, все усложняет.

50. Алеся

"Венусберг" Энтони Пауэлл

Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, на котором уже висел портрет святого. Он пододвинул диван и сказал:

“Садитесь. Не угостите ли вы меня сигаретой?" Я не могу , к сожалению, предложить вам свои. В этом доме никогда не бывает сигарет. Если я их достаю, мой дядя прячет их в карман и сердится, если кто-нибудь из нас просит сигарету. А чуть позже мы выпьем чаю».

Он не представил Лашингтона никому из присутствующих. Никто не обратил на них внимания. Девушка с косичками за фортепиано перешла от гамм к техническим этюдам, затем остановилась, поменяла высоту пюпитра и продолжила играть. Граф Щербачев сказал:

«Согласитесь, бывают моменты, когда человек чувствует, что больше не может больше терпеть. Я знаю, вам повезло: Вы англичанин. По крайней мере, у вас есть профессия, которая вам по душе. Но вы понимаете, каково мне иногда бывает?

Лашингтон посмотрел в дальний угол комнаты, где сквозь тени все еще виднелся отблеск яркого света, падавший на голову незнакомца. Он задумался, не тот ли это дядя, который вечно набивает карманы сигаретами. А потом, вспомнив, что его собеседник ждет ответа, он сказал что-то о русских, которые так много потеряли. Граф Щербачев ответил:

«Нет. Дело тут не в этом. Я уже чувствовал то же самое, когда служил в Пажеском корпусе. Это даже хуже- просто хандра, как вы это называете. И, будь он проклят, этот кашель».

«Могу вам посочувствовать».

«А еще отношения — отношения — отношения».

— Да?

— Понимаете, о чем я?

Одна из причин, из-за которой в комнате было так жарко, заключалась в том, что щели в окнах были заклеены коричневой бумагой. В дополнение к основной печи в комнате в углу рядом с очень старой женщиной стояла небольшая масляная печь. Маленькая печь угрожающе дымила. Пожилая женщина захлопнула книгу и, бросив плед почти на самую середину печи, двинулась через комнату. Лашингтон встал, чтобы дать ей пройти. Граф Щербачев прокомментировал происходящее:

«Это моя бабушка, о которой я вам рассказывал. Помните? Ее упрямство. Но не волнуйтесь. Она плохо говорит по-английски и к тому же глухая. Так что в осторожности нет необходимости». Как я вам уже говорил, порой ситуации безисходно неразрешимы . ”

“Могу я чем-то помочь? ”

“Как вы знаете, я инженер. Но чего мне ждать от этой жизни? Неужели я навеки останусь с этими людьми в этой комнате? Ведь когда я был молод и собирался вступить в кавалерийскую гвардию. Я всегда думал о бесконечном череде утомительных светских мероприятий и скучных обязанностей полковой жизни, которые ждали меня впереди. Я не видел выхода. Я говорю вам это, чтобы вы поняли, что чувства, которые я испытываю сейчас, вызваны не только перипетиями моей судьбы. ”

“С вами происходит что-то особенное в данный момент? ”

“Да, — ответил граф Щербачев. — Возможно, это что-то особенное. Я чувствую это сильнее, чем обычно. Уже давно. И я вам скажу. Причина моего беспокойства - это мадам Маврина. ”

“А что с ней? ”

«Я думаю о ней с тех пор, как мы были вместе на борту корабля. Я не могу с ней встретиться. Что я буду делать, если увижу ее? Мне понятно, что я не нравлюсь ей. Это одна из причин, почему я чувствую то, что чувствую».
«Конечно, это все только усугубляет».

51. Анна

Граф Щербачев помог Лашингтону снять его пальто и повесить его на гвоздь который уже поддерживал изображение святого. Он выдвинул вперед сиденье и сказал:

— Садитесь. Можете дать мне сигарету? Я не могу предложить Вам закурить. В этом доме никогда нет сигарет. Когда у меня появляется сигарета, мой дядя кладет ее в свой карман и озлобляется, если кто-то из нас попросит его дать закурить. Позже мы попьем чай.

Он не представил Лашингтона никому из присутствующих в комнате. И никто не обратил на них внимание. Девушка с косами перешла от гамм к упражнениям на пяти пальцах, затем остановилась, поменяла высоту своего музыкального табурета, после чего продолжила. Граф Щербачев сказал:


— Вы согласитесь, наступают моменты, когда человек чувствует, что жизнь становится невыносимой? Я знаю, что Вам повезло. Вы англичанин. По крайней мере у Вас не слишком неприятная профессия. Но Вы можете понять, как это иногда бывает со мной?

Лашингтон смотрел в середину комнаты, где сквозь тени он все еще мог видеть отражение неизвестной ему мужской головы на застекленной поверхности. Он задумался если этот мужчина был его дядей, который всегда наполнял его карманы сигаретами. И потом вспомнив, что граф нуждается в ответе, он сказал что-то о том сколько потеряли русские. Граф Щербачев ответил:



— Нет, это не то. Я чувствовал то же самое когда был в Пажеском Корпусе. Или даже хуже. Это просто депрессия, как Вы это называете. И еще этот проклятый кашель.


— Я могу посочувствовать.



— А потом отношения - отношения - отношения.

— Да?


— Видите, что я имею в виду?

Одна из причин почему в комнате было так жарко - это потому что коричневая бумага была расклеена по щелям окон. И в добавок к главной плите, возле старухи в углу комнаты стояла маленькая керосиновая печь. Эта маленькая печь горела угрожающе. И теперь старуха захлопнула свою книжку с треском, и бросив свой коврик почти поверх керосинки, начала двигаться через комнату. Лашингтон поднялся, чтобы пропустить ее. Граф Щербачев сказал:

— Это моя бабушка о которой мы разговаривали. Помните? Ее упрямство. Но не беспокойтесь. Она плохо говорит по- английски, к тому же, она глуха. Нет необходимости в осмотрительности. Как я Вам говорил, иногда обстоятельства действительно непреодолимы.


— Могу ли я помочь?



— Как Вы знаете, я инженер. Но что мне нетерпимо ожидать как инженеру? Стоит ли мне жить вечность с этими людьми в этой комнате? Однако когда в молодости я был принят в Кавалеры Гвардии, я был таким же. Я всегда думал о бесконечных утомительных общественных связях и о нудных обязательствах полковой жизни которые мне предстояли. Я не видел выхода. Я говорю это Вам потому что Вы можете понять, что не одни лишь мои трудности являются причиной подобных чувств.



— Есть ли что-то особенное в данный момент?



— Да, ответил граф Щербачев — Возможно это что-то особенное. Я чувствую это сильнее, чем обычно. На протяжении долгого времени. Я скажу Вам. Это Мадам Майрин.




— Что насчет нее?



— Я думаю о ней с тех времен когда мы были вместе на борту корабля. У меня нет возможности ее увидеть. Что я могу сделать, чтобы увидеться с ней? Очевидно, что она меня не любит. Это одна из причин почему я чувствую себя так, как чувствую.



— Конечно это усложняет ситуацию.

52. Борис Захаренко

Энтони Пауэлл
«Грот Венеры»
(Venusberg, 1932)


Название романа отсылает к легендарному «гроту Венеры» из оперы Вагнера «Тангейзер» — месту, где властвует богиня любви.


Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, на котором и без того уже висела икона. Он придвинул кушетку и сказал:

— Присаживайтесь. Угостите папиросой? Сам угостить не могу. В этом доме папирос вообще не бывает. Если они у меня и заводятся, дядя немедленно отбирает их и злится, если кто‑то из нас вздумает попросить хоть одну. А позже мы выпьем чаю.

Он не представил Лашингтона никому из присутствующих в комнате, да на них никто и не обращал внимания. Девочка с косичками перешла от гамм к пятипальцевым упражнениям, потом остановилась, подкрутила банкетку и продолжила играть. Щербачев сказал:

— Согласитесь, бывают минуты, когда человек чувствует, что больше не в силах терпеть? Вам повезло. Вы англичанин. У вас есть профессия, которая вам, по крайней мере, не слишком противна. Но войдёте ли вы в моё положение?

В полутьме комнаты, сквозь тени, Лашингтон всё же различал глянцевый блик на лысине незнакомого мужчины. «Интересно, — подумал он, — не тот ли это дядя, который вечно набивает карманы папиросами?» Затем, вспомнив, что граф всё же ждёт ответа, обронил что‑то о том, сколь многого лишились русские.

— Нет, — сказал Щербачев. — Дело не в этом. Я испытывал то же состояние ещё в Пажеском корпусе. Пожалуй, даже хуже. Это просто хандра, как вы её называете. И ещё этот проклятый кашель.

— Сочувствую.

— А ещё родственники — родственники — родственники…

— Да?

— Понимаете, к чему я клоню?

Одной из причин, почему в комнате было так жарко, было то, что щели в окнах заклеили обёрточной бумагой. В углу рядом с очень старой женщиной пыхтела маленькая керосинка, чадила и глядела на мир с явным намерением всех отравить. Старушка резко захлопнула книгу, швырнула плед чуть ли не на керосинку и заковыляла через комнату. Лашингтон встал, пропуская её. Щербачев сказал:

— Это моя бабушка, о которой я вам рассказывал. Помните? Её знаменитое упрямство. Но не беспокойтесь. Она почти не говорит по-английски, к тому же глуха. Можно говорить всё, что угодно. Как я уже говорил — иногда жизнь здесь становится совершенно невыносима.

— Я могу чем-то помочь?

— Как вы знаете, я инженер. Но что меня ждёт в этой профессии? Неужели я навсегда останусь с этими людьми в этой комнате? А ведь когда я был молод и собирался поступать в Кавалергардский полк, было то же самое. Я всё думал о бесконечной череде утомительных светских обязанностей и скучной полковой жизни впереди. Я не видел выхода. Говорю вам это, чтобы вы поняли: мои страдания вызваны не только превратностями судьбы.

— А что гложет вас сейчас?

— Да, — сказал Щербачев, и его голос впервые за весь разговор ожил. — Пожалуй, именно что гложет. Это сильнее, чем обычно, и не проходит. Я скажу вам. Дело в госпоже Мавриной.

— Продолжайте.

— Я думаю о ней всё время с тех пор, как мы плыли вместе на корабле. Мне нет никакой возможности её увидеть. Да если бы и увидел — что толку? Ясно, что я ей не нравлюсь. И это, если хотите знать, одна из причин, почему я так себя ощущаю.

— Да, — произнёс Лашингтон. — Это всё усложняет.

53. Гремлин

Venusberg by Anthony Powell

Граф Щербачёв помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, где уже качалось изображение какого-то святого.


— Садитесь. У вас найдется закурить? — спросил он, выдвигая кушетку. — У меня, к сожалению, нет. В этом доме не бывает сигарет. А если появляются, то дядюшка прячет их по карманам и злится, стоит только о них заикнуться. Позже я попрошу подать чай.


Людям в комнате он представлять Лашингтона не стал. И никто не обращал на них никакого внимания. Девушка с косами перешла от гамм к позиционным упражнениям, остановилась, отрегулировала высоту стула и снова продолжила.


— Согласитесь, бывают в жизни моменты, когда мужчина понимает, что его терпение на исходе, — продолжил граф. — Знаю, вам повезло — вы англичанин. У вас хотя бы имеется приличная профессия. Но вы должны понимать, каково мне иногда.


Лашингтон вгляделся в сумрачную глубину комнаты, откуда поблескивала лысиной голова незнакомого мужчины.


Интересно — это тот самый пресловутый дядюшка с карманами, полными сигарет?


Тут он вспомнил, что графу, вообще-то, надо ответить, и выдал что-то насчет того, как тяжело приходится русским.


— Я вовсе не об этом, — отмахнулся Щербачев. — То же самое было и когда я служил в пажеском корпусе. Или даже хуже. Это просто депрессия, как ее называют. И еще этот треклятый кашель.


— Могу себе представить.


— А потом вся эта родня… Понимаете, о чем я?


В комнате было ужасно жарко, потому что все щели на окнах кто-то заклеил коричневой бумагой. Вдобавок к обычной печи в углу рядом со старушкой стояла еще одна, маленькая масляная. Кроха-печь зловеще дымила. Старушка громко захлопнула книгу, отбросила плед, чудом не устроив пожар, и двинулась в их сторону. Лашингтон встал, чтобы пропустить ее.


— Это бабушка, о которой я рассказывал. Помните? Та еще тиранша. Но не переживайте. Она почти не понимает по-английски, к тому же совсем глухая. Так что секретничать ни к чему. Как я уже говорил, временами это невыносимо.


— Чем я могу помочь?


— Как вы знаете, я инженер. Но чего мне ждать от профессии? Неужели я буду вечно прозябать с этими людьми в этой комнате? Впрочем, в юности, когда я собирался войти в состав кавалергардского полка, я был таким же. Не мог перестать думать о бесконечном круговороте утомительных светских раутов и тяжких обязанностей полковой жизни, что меня ждали. Я не видел выхода. Я говорю это вам, чтобы вы поняли, что не только мои невзгоды — причина такого настроя.


— А что сейчас у вас происходит?


— Ну, — протянул граф Щербачёв. — Возможно стоит упомянуть госпожу Маврину. Нынче все хуже обычного. Уже довольно давно, должен заметить.


— И в чем же дело?


— Я не могу избавиться от мыслей о ней с той поездки на корабле. Я не могу увидеться с ней. Да если бы и мог, то что? Она явно не питает ко мне симпатии. И это еще одна причина, почему я так себя чувствую.


— Да, это бесспорно усложняет ситуацию.

54. Дина

Граф Щербачёв помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, на котором уже висел образ святого. Он подвинул диванчик и сказал:

— Садитесь. У вас не найдётся сигареты? Сам я предложить не могу. В этом доме сигарет не бывает никогда. Стоит мне их раздобыть, как дядя тут же прячет всё по карманам и сердится, если кто-нибудь из нас просит хотя бы одну. Чуть позже мы выпьем чаю.

Он не представил Лашингтона никому из присутствующих. Никто не обратил на них внимания. Девушка с косами перешла от гамм к пятипальцевым упражнениям, затем остановилась, изменила высоту табурета у пианино и снова принялась играть. Граф Щербачёв сказал:

— Вы ведь согласитесь, что бывают моменты, когда человеку кажется, будто он больше не в силах ничего выносить? Я знаю, вам повезло. Вы англичанин. У вас, по крайней мере, есть профессия, которая вас не слишком тяготит. Но вы ведь понимаете, каково мне порой?

Лашингтон смотрел в глубину комнаты, где в полумраке всё ещё виднелся отблеск на блестящей макушке незнакомца. Он подумал, не тот ли это самый дядя, что всегда набивает карманы сигаретами. Вспомнив затем, что граф Щербачёв ждёт ответа, он произнёс что-то о том, как много потеряли русские.

— Нет. Дело не в этом, — сказал граф Щербачёв. — Я чувствовал то же самое ещё в Пажеском корпусе¹. Пожалуй, даже сильнее. Это просто депрессия, как вы это называете. И этот проклятый кашель.

— Сочувствую.

— А ещё родня… родня… родня…

— Да?

— Вы понимаете, что я имею в виду?

В комнате было так жарко отчасти потому, что щели в окнах заклеили бурой бумагой. Помимо основной печи, в углу рядом со старухой стояла небольшая керосиновая печка. Она угрожающе дымила. Старуха захлопнула книгу и, швырнув плед чуть ли не прямо на печку, двинулась через комнату. Лашингтон встал, чтобы дать ей пройти. Граф Щербачёв сказал:

— Это моя бабушка, о которой я вам рассказывал. Помните — её упрямство? Но не беспокойтесь. Она почти не говорит по-английски и к тому же глуха. Осторожничать нет нужды. Как я и говорил, порой всё это поистине невыносимо.

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Как вы знаете, я инженер. Но чего мне ждать от жизни инженера? Неужели я навсегда останусь жить в этой комнате с этими людьми? Впрочем, когда я был молод и должен был поступить в кавалергарды², я чувствовал то же самое. Я всё время думал о бесконечной веренице утомительных светских обязанностей и скучной полковой службы, которые меня ожидают. Я не видел никакого выхода. Я говорю вам это, чтобы вы поняли: такие чувства вызваны не только моими нынешними невзгодами.

— Сейчас произошло что-то особенное?

— Да, — сказал граф Щербачёв. — Пожалуй, что особенное. В последнее время это чувство сильнее, чем обычно. И длится дольше. Я скажу вам. Дело в мадам Маврин.

— А что с ней?

— Я думаю о ней с тех самых пор, как мы вместе плыли на корабле. Увидеться с ней для меня невозможно. Да и что бы я стал делать, даже если увидел её? Ясно, что я ей не нравлюсь. Это одна из причин, почему я чувствую себя так.

— Да, это, конечно, всё усложняет.



¹ Пажеский корпус — привилегированное военно-учебное заведение Российской империи.
² Кавалергарды — гвардейский кавалерийский полк Российской империи.

55. Катерина Констант

Венусберг, Энтони Поуэлл


Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, на котором уже держалось изображение святого. Он пододвинул кресло и сказал:


– Прошу, садитесь. Угостите сигаретой? Я не могу предложить Вам того же. В нашем доме сигарет не бывает. Если же я покупаю сигареты, мой дядя кладет их себе в карман и злится, если мы попросим хотя бы одну. Позже мы с Вами выпьем чаю.


Он никому не представил Лашингтона. Собравшиеся в комнате не обращали на них внимания. Девочка с косичками перестала играть гаммы и перешла к упражнениям на беглость. Затем она остановилась, чтобы поменять высоту табурета для рояля, после чего опять вернулась к игре. Граф Щербачев продолжил:


– В жизни каждого человека бывают моменты, когда терпеть уже нет сил, не так ли? Я знаю, Вы успешны, Вы англичанин. У Вас хорошо идут дела. И все же, способны ли Вы понять меня?


Лашингтон посмотрел в центр комнаты, где даже в полумраке он видел блеск засаленной макушки неизвестного ему мужчины. Он спрашивал себя, мог ли это быть тот самый дядя, который всегда наполнял карманы сигаретами. И вспомнив, что граф Щербачев ждет от него ответа, он промямлил что-то о серьезной утрате, которую понес русский народ. Граф Щербачев ответил:


– Нет, дело не в этом. На службе в пажеском корпусе я чувствовал себя так же, и даже хуже. Всего лишь, как вы говорите, депрессия. И этот чертов кашель.


– Могу вас понять.


– И опять же – нескончаемые сношения.


– Да?


– Вы понимаете, о чем я?


На трещины в окнах была наклеена оберточная бумага, что служило одной из причин сильной духоты в комнате. Помимо основной плиты в углу комнаты возле очень старой женщины стояла керосиновая плита поменьше, грозно испускающая дым. Очень старая женщина резко захлопнула книгу и, откинув одеяло из грубой шерсти, едва не задев при этом находившуюся рядом керосинку, пересекла комнату. Лашингтон поднялся, чтобы пропустить ее.


– Это моя бабушка. Я Вам о ней рассказывал. Помните? Упрямая. Не волнуйтесь, она плохо понимает по-английски и к тому же глухая. Нет необходимости в осмотрительности. – заверил Граф Щербачев. – В общем, иногда дела плохи.


– Я могу чем-то помочь?


– Вам известно о моей службе в инженерных войсках. Однако, на что мне рассчитывать на этой службе? На эту комнату, наполненную этими людьми, и все? Впрочем, я мыслил похожим образом, когда был молод и должен был поступать в Кавалергардский полк. Я всегда думал о нескончаемом и утомительном водовороте, что есть свет и о нудных обязанностях полковой жизни, которая ожидает меня. Я не видел выхода. Я говорю Вам это, чтобы Вы поняли, что не только мои невзгоды причина моей подавленности.


– Что-то конкретное?


– Да, – сказал граф Щербачев, – Пожалуй, что так. Это чувство беспокоит меня больше, чем обычно. Беспокоит уже долгое время. Я скажу Вам. Дело касается Мадам Маврин.


– Что с ней?


– С тех пор как мы провели время вместе на корабле, я не перестаю думать о ней. Я не имею возможности видеться с ней. Что мне сделать, чтобы видеться с ней? Вне сомнения, я ей не нравлюсь. Вот одна из причин моего нынешнего состояния.


– Это, безусловно, затрудняет положение.

56. Константин Соловьев

Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и нацепил его на гвоздь в стене, на котором уже висело изображение какого-то святого. Затем придвинул к ногам гостя небольшое кресло.
- Садитесь, - предложил граф. – Не могли бы вы дать мне сигарету? Ибо сам я не могу предложить ее вам. В этом доме не бывает сигарет. Стоит им появится у меня, как дядюшка все до единой прибирает в свой карман и каждый раз выходит из себя, если кто-нибудь спрашивает их у него. Скоро будем пить чай.
Он не стал представлять Лашингтона присутствующим. А присутствующие не обратили на них никакого внимания. Девочка с косами от разучивания гамм перешла к упражнениям на пять пальцев. Почти сразу она остановилась, поднялась с табурета, покрутила сидение, изменяя высоту, после чего вернулась к занятиям. Граф Щербачев продолжил.
- У каждого из нас в жизни бывают моменты, когда все становится невыносимо, вы согласны со мной? К вам, я знаю, судьба благосклонна. Вы - англичанин. И профессия у вас, по крайней мере, самая, что ни на есть подходящая. Но кто, если не вы, поймет, каково иной раз приходится мне?
Лашингтон бросил взгляд в глубину комнаты, где единственным светлым пятном в полумраке блестел лощенный затылок неизвестного мужчины. Не тот ли самый это дядюшка, подумалось ему, у которого карманы набиты сигаретами. Впрочем, памятуя о замечании графа, которое требовало ответа, он высказался в том ключе, что на долю русских выпали многие лишения.
- Да нет. Не в этом дело. Помнится, нечто похожее я переживал еще когда был в пажеском корпусе. Пожалуй, даже похуже. Депрессия просто-напросто, у вас же все на нее принято списывать. И кашель этот несносный.
- Вам можно только посочувствовать.
- Прибавьте родственников-домочадцев, фамильные узы – положение обязывает.
- Вот как?
- Вы же понимаете, что я имею ввиду.
Одна из причин, по которой в комнате стояла ужасная духота, заключалась в том, что оконные рамы были заклеены оберточной бумагой. А помимо большой печи, в углу, там, где сидела дама преклонных лет, горел еще и примус. Этот примус чадил нещадно. Пожилая дама громко захлопнула книгу, откинула свою накидку, так, что та едва не накрыла собой горящую конфорку и двинулась через комнату. Лашингтону пришлось подняться, чтобы дать ей пройти.
- Это моя бабушка, та самая, о которой я вам рассказывал. – Заговорил снова граф Щербачев. - Помните? Про ее строптивость. Но вам не о чем беспокоиться. Она плохо говорит по-английски, да к тому же глуха. Так что нет нужды осторожничать. Как я вам уже говорил, обстоятельства порой складываются так, что просто не остается выхода.
- Нужна моя помощь?
- Я инженер, как вам известно. Но что мне в этом поприще? На какое будущее я должен уповать? Неужели до скончания века буду мыкаться с этими людьми в этой комнате? Еще в молодости, перед самым зачислением в кавалергарды, меня обуревали похожие чувства. Я неотступно думал о тягостной необходимости быть на виду, вращаться в обществе, о нудной рутине полковых обязанностей, в которую мне предстояло окунуться. И не видел выхода из своего положения. Все это я вам рассказываю для того, чтобы вы поняли, отнюдь не одни лишения причина такого моего настроения.
- Но сейчас, я понимаю, случай особый?
- Да, - ответил граф Щербачев, - пожалуй, что и в самом деле особый. Ничего подобного я раньше не испытывал. Да еще так долго. Вам я откроюсь. Это madame Mavrin.
- Что вы говорите!
- Она не идет у меня из головы с той самой минуты, когда мы встретились с ней на корабле. Я лишен возможности видеться с ней. Да хоть бы мы и встретились, как же мне быть? Ведь я неприятен ей, это ясно, как день. Вот вам главная из причин того душевного состояния, в котором я сейчас нахожусь.
- Это, определенно, усложняет дело.

57. Ксения Родионова

Энтони Пауэлл. «Venusberg»

Граф Щербачёв помог Лашингтону снять пальто и повесил его гвоздь, уже занятый иконой. Придвинув диванчик, он произнёс:

— Присаживайтесь. Не найдётся ли у вас сигареты? Мне, увы, угостить вас нечем. В этом доме они сроду не водятся. Стоит только раздобыть хоть немного — дядя тут же суёт их себе в карман и сердится, если просишь хотя бы одну. Впрочем, позже выпьем чаю.

Он не представил Лашингтона никому из присутствующих. Впрочем, никто и не обратил на них внимания. Девушка с косами перестала играть гаммы, перешла на упражнения для пальцев, затем остановилась, поправила высоту табурета и вновь принялась за игру. Граф Щербачёв продолжил:

— Вы ведь согласитесь, бывают моменты, когда кажется, что ты больше не в силах это выносить? Я уверен, вам повезло. Вы же англичанин. У вас, по крайней мере, есть профессия, которая вам не в тягость. Но вы ведь понимаете, каково мне... каково мне бывает порой?

Лашингтон отвёл взгляд и в глубине комнаты, сквозь полумрак, различил блик на гладкой макушке незнакомого человека. Он подумал, не тот ли это самый дядя, что вечно набивает карманы чужими сигаретами. Опомнившись, что пауза затянулась, он пробормотал из вежливости что-то о том, как много всё-таки потеряли русские. Граф Щербачёв резко прервал его:

— Нет. Не в этом дело. Я и сам чувствовал то же самое, когда ещё обучался в Пажеском корпусе. Пожалуй, даже сильнее, если уж на то пошло. Это просто хандра… или сплин, как вы это называете? Ещё и этот чёртов кашель.

— Сочувствую.

— Ещё и эти родственники — родственники — родственники…

— Да, и?

— Вы ведь понимаете, о чём я?

Духоту в комнате нагоняли заклеенные бурой картузной бумагой окна, совсем не пропускавшие воздуха. В углу, подле совсем старой женщины, в дополнение к основной печи стояла ещё и керосинка. Эта маленькая печка угрожающе коптила. Старуха внезапно захлопнула книгу и, швырнув плед едва ли не на саму печку, медленно побрела через комнату. Лашингтон поднялся, освободив ей дорогу. Граф Щербачёв произнёс:

— Это моя бабушка, я вам о ней говорил. Вы же помните? Упрямство… Но вы не беспокойтесь: она почти не понимает по-английски и к тому же глуха, так что можно не стесняться. Как я и говорил, иногда всё это становится просто невыносимо...

— Могу чем-нибудь помочь?
—Ну… как вы знаете, я инженер. Но что поможет мне найти выход отсюда? Неужели мне так и суждено прожить всю жизнь — здесь, среди этих людей, считая одни лишь трещины на этих стенах? А ведь когда я был моложе и собирался в Кавалергардский полк — всё было так же. Я думал о бесконечной череде утомительных визитов, о скуке полковой службы… Я не видел никакого выхода. Говорю я вам это лишь для того, чтобы вы поняли: дело не в одних только нынешних обстоятельствах.

— Что-нибудь конкретное сейчас?

— Да, — ответил граф Щербачёв. — Пожалуй… пожалуй, есть и нечто конкретное. Это занимает меня сильнее обычного. Уже довольно давно. Я скажу вам... Это мадам Маврина.

— А что с ней?

— Я думаю о ней с тех самых пор, как мы виделись на корабле. Мне никак с ней не встретиться. А если бы даже и встретил — что я мог бы сделать? Совершенно очевидно ведь, что я не сумел произвести на нее впечатления. И это — одна из причин, почему мне так тяжело.

— Да, это, очевидно, всё усложняет.

58. Людмила Федосеева

Граф Щербачёв помог Лашингтону снять пальто. Пальто он повесил на гвоздь, на котором уже висел образ какого-то святого. Граф придвинул маленький диванчик и сказал:

– Садитесь. Вы не могли бы предложить мне сигарету? В этом доме никогда нет сигарет. Как только я приношу сигареты, мой дядя кладёт их себе в карман и очень сердится, когда кто-нибудь из нас просит дать хотя бы одну. Потом мы выпьем чаю.

Он не представил Лашингтона никому из людей, находившихся в комнате. Никто не обратил внимания на вошедших. Девочка с косичками перешла от гамм к упражнениям для пяти пальцев, затем остановилась, отрегулировала высоту музыкального стула и продолжила свои занятия. Граф Щербачёв спросил:

– Вы согласитесь, что бывают моменты, когда человек чувствует, что всё стало невыносимым. Я знаю, что вы человек благополучный. Вы англичанин. Вы, по крайней мере, имеете подходящую профессию. Но можете ли Вы понять, что порой происходит со мной?

Лашингтон вгляделся в полумрак комнаты и заметил неподалёку отблеск яркого света на полированной голове незнакомого мужчины. Не тот ли это дядюшка, который постоянно набивает свои карманы сигаретами? Вспомнив, что граф Щербачёв ждёт ответа, он пробормотал что-то о русских, которые много потеряли. Граф Щербачёв возразил:


– Нет, я не об этом. Я, случалось, чувствовал себя также, когда учился в Пажеском корпусе. Если не хуже. Именно это вы называете депрессией. И этот проклятый кашель…

– Могу посочувствовать.

– И потом связи – связи – связи…

– Да-а?

– Вы понимаете, что я имею в виду?

Одной из причин, по которой в комнате было так жарко, была обёрточная бумага, которой были заклеены щели в окнах. Кроме печки в том углу, где сидела очень пожилая женщина, была установлена маленькая керосиновая горелка. Эта керосинка дымила нещадно. Очень пожилая женщина внезапно захлопнула книгу, отбросила плед, чуть не накрыв им керосинку, и медленно пошла через комнату. Лашингтон встал, чтобы пропустить её. Граф Щербачёв сказал:

– Это моя бабушка. Я говорил Вам о ней, помните? Вредная… Но не беспокойтесь: она плохо знает английский и к тому же глухая. Так что можно не опасаться. Как я уже говорил, временами всё это становится невыносимым.


– Могу я помочь?


– Как Вы знаете, я инженер. Но на что я могу рассчитывать как инженер? Должен ли я вечно жить с этими людьми в этой комнате? А ведь я не изменился с тех пор как я был молод и готовился поступить в кавалергарды. Я постоянно думал о широком круге общественных обязательств и скучных обязанностей полковой жизни, которые предстояли мне. Я не видел выхода. Я говорю вам об этом, чтобы Вы могли понять, что причина моих переживаний – не обычные неприятности.

– Что-то особенное?

– Да, – сказал граф Щербачёв. – Возможно, это что-то особенное. Кажется, это не обычное чувство, это нечто большее. Это длится дольше. Я скажу Вам: это госпожа Маврина.

– Госпожа Маврина?

– Я думаю о ней с тех пор как мы оказались вместе на борту парохода. Я не должен был встретить её. Но что поделать, если это произошло? И я ей не нравлюсь – это ясно. Это одна из причин моего нынешнего состояния.

– Разумеется, это всё усложняет.

59. м

Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и пристроил его на гвоздь, где уже висела икона. Придвинув кушетку, граф произнес:

— Садитесь. Нет ли у вас сигареты? Сам я угостить вас не могу. Сигарет в этом доме не бывает никогда. А если и удается раздобыть пачку, дядя тотчас прячет ее в карман и жутко злится, стоит кому-нибудь попросить закурить. Позже мы выпьем чаю.

Лашингтона он никому из присутствующих представлять не стал. Впрочем, на пришедших и без того никто не обратил внимания. Девочка с косичками перешла от гамм к упражнениям для пальцев, прервалась, чтобы подкрутить винтовой табурет, после чего заиграла снова. Граф сказал:

— Согласитесь, приходят минуты, когда сил терпеть больше нет. Знаю, вы счастливчик. Вы англичанин. У вас, по крайней мере, есть профессия, которая не слишком вам претит. Но вы-то должны понимать, каково порой приходится мне.

Лашингтон устремил расфокусированный взгляд вглубь комнаты, туда, где сквозь полумрак все еще угадывался блик на глянцевой макушке незнакомца. Он подумал, уж не этот ли человек приходится графу тем самым дядей, что вечно набивает карманы куревом. А затем, вспомнив о необходимости поддержать беседу, пробормотал что-то о том, как много потеряли русские. Щербачев возразил:

— Нет. Дело совершенно не в этом. Подобную тоску я испытывал еще в Пажеском корпусе. Если не сказать сильнее. Это обычная депрессия, как принято называть подобное состояние в Англии. Да еще этот проклятый кашель.

— Искренне сочувствую.

— А вдобавок родственники… сплошные родственники.

— Вот как?

— Понимаете, о чем я говорю?

Отчасти невыносимая духота в помещении объяснялась тем, что оконные щели заклеили оберточной бумагой. Вдобавок к большой печи, в углу, совсем рядом с дряхлой старухой, примостилась небольшая керосинка. И эта керосинка угрожающе чадила. Вдруг старуха с сухим щелчком захлопнула книгу и, сбросив плед едва ли не на самую горелку, заковыляла к выходу. Лашингтон поднялся, чтобы уступить ей дорогу. Щербачев пояснил:

— Это моя бабушка, я вам о ней рассказывал. Помните? Ее вечное упрямство… Но не пугайтесь. По-английски она почти не понимает, да к тому же совершенно глуха. Здесь можно говорить свободно. Так вот, как я уже сказал, порой обстоятельства и впрямь становятся невыносимыми.

— Могу я чем-то помочь?

— Как вы знаете, по профессии я инженер. Но чего мне ждать на этом поприще? Неужто я обречен до скончания дней жить с этими людьми в тесной комнате? А ведь в юности, готовясь к поступлению в Кавалергардский полк, я чувствовал себя точно так же. Беспрестанно думал о бесконечной череде утомительных светских визитов и тоскливой полковой рутине, которые ждали меня впереди. Я не видел никакого выхода. Говорю я это затем, чтобы вы поняли: не только нынешние лишения вызывают у меня подобные чувства.

— А сейчас есть какая-то особая причина?

— Да, — ответил граф. — Пожалуй, особая. В последнее время я ощущаю это острее обычного. И не отпускает. Скажу вам прямо. Все дело в мадам Мавриной.

— А что с ней?

— Не перестаю думать о ней с тех самых пор, как мы плыли на одном пароходе. Видеться с нею для меня немыслимо. Да и что бы я мог сделать, даже доведись мне ее увидеть? Совершенно ясно, что я ей не нравлюсь. Вот одна из причин моей теперешней тоски.

— Бесспорно, это весьма осложняет дело.

60. МаринаГ

Venusberg by Anthony Powell



Граф Щербачев помог Лашингтону снять верхнюю одежду и повесил ее на гвоздь, на котором уже была пристроена картина с изображением святого. Пододвинув кресло, он сказал:

- Присаживайтесь. Угостите сигаретой? Я Вам предложить не могу. В этом доме сигарет не водится. Стоит мне достать сигареты, мой дядя забирает их и прячет в карман, а потом сердится, если кто-то их у него просит. Позже мы с Вами выпьем чаю.

Граф не представил Лашингтона присутствующим в комнате. Но никто и не обратил на них внимания. Девочка с косой упражнялась на пианино; закончив отработку гамм и перейдя к игре обеими руками, она прервала занятие, поправила поудобней табурет под собой, после чего продолжила.

- Вы согласны, что бывают моменты, когда человек понимает: больше терпеть он не может? – спросил граф. - Я знаю, Вам повезло. Вы англичанин. У Вас, по крайней мере, подходящая профессия. Но поймете ли Вы, что иной раз чувствую я?

Лашингтон вгляделся в дальний угол комнаты, где сквозь тени все еще падали яркие блики, отражаясь на макушке неизвестного мужчины. В голове возникла мысль: «не тот ли это дядя, который набивает карманы сигаретами.» Но вспомнив про вопрос графа, он высказал что-то неопределенное о том, как много потеряли русские.

- Да нет, дело не в этом, - возразил граф. – Я и раньше чувствовал то же самое, когда состоял в Пажеском Корпусе (1). Если не хуже. Просто депрессия, как Вы это называете. Да еще этот проклятый кашель.

- Сочувствую.

- А потом: отношения - отношения - отношения…

- Да?


- Понимаете, о чем я?


В комнате было очень жарко в том числе потому, что трещины на окнах были заклеены грубой оберточной бумагой. Помимо основной печи, в углу также стояла небольшая керосиновая плитка, рядом с которой сидела пожилая дама. От этой плитки исходил удушливый дым. Пожилая дама резко захлопнула книгу, отбросила плед прямо на плитку и направилась через комнату. Лашингтон встал, чтобы пропустить ее.


- Это моя бабушка, о которой я Вам говорил, - пояснил граф, - помните? Строптивая. Но не волнуйтесь, она почти не говорит по-английски и, кроме того, глуха. Так что нет нужды осторожничать. Как я уже говорил, ситуации порой бывают безнадежные.


- Могу я чем-то помочь?


- Вы же знаете, я – инженер. Но что ожидает меня – инженера – в будущем? Жизнь в этой комнате, с этими людьми до конца своих дней? Впрочем, когда я был молод и должен был поступить в Кавалергардский полк (2), я был таким же. Я постоянно думал о бесконечном круговороте утомительных светских мероприятий и монотонных обязанностях полковой жизни, сложившихся задолго до меня. Я не видел выхода. Я говорю это, чтобы Вы поняли: не только жизненные испытания вызывают у меня подобные чувства.


- Есть что-то особенное?


- Да, - ответил граф, — возможно, нечто особенное. Я чувствую, что это больше, чем мои обычные чувства. Уже довольно давно. Вам я скажу. Это мадам Маврин.


- А что с ней?


- Я думаю о ней со времени нашего совместного пребывания на корабле. Но никак не могу ее увидеть. Что бы я сделал, если бы все-таки встретился с ней? Ясно, что я ей не нравлюсь. Это и есть одна из причин моих переживаний.


- Конечно, это осложняет ситуацию.

__________________________________________________
(1) Пажеский Корпус – привилегированное учебное заведение в Российской империи, которое готовило детей знати к военной и гражданской службе, а также к придворной деятельности. Образован по Указу российской императрицы Елизаветы Петровны 25 октября (5 ноября по новому стилю) 1759 года.
(2) Кавалергардский полк - гвардейская тяжёлая кавалерийская часть Российской империи, существовавшая с XVIII века до 1918 года. Он выполнял функции почётной охраны императоров и императриц, а также участвовал в военных кампаниях.

61. Мария Иванова

«Венерина гора» Энтони Поуэлл (отрывок)

Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и определил его на гвоздь, на котором уже висело изображение какого-то святого. Пододвинув кушетку, сказал:

— Присаживайтесь. У вас есть закурить? У меня нет ни одной сигареты. В этом доме никогда нет сигарет. А если удается раздобыть, мой дядюшка прячет их к себе в карман и жутко злится, если кто-то смеет просить его угоститься хоть одной… Позже нам подадут чай.

Девочка с косичками перешла от гамм к пятипальцевым упражнениям, затем остановилась и изменила высоту банкетки, после чего продолжила занятие.

— Вы согласитесь, — сказал граф, — что есть моменты, когда человек чувствует себя так, словно он больше не может терпеть? Вы счастливчик. Ведь вы англичанин. По крайней мере, у вас есть пригодная профессия. Но вы поймете, что со мной происходит?

Лашингтон посмотрел на центр комнаты, где сквозь сгущающиеся тени он мог видеть отсвет на блестящей, будто глазурь, лысине незнакомого мужчины. Ему стало любопытно, был ли этот человек тем самым дядюшкой, который всегда прячет в карман сигареты. А затем, вспомнив, что граф Щербачев ждет ответа, сказал что-то о русских, которые многого лишились.

— Нет. Я не об этом, — возразил граф. — Раньше, когда я был в Пажеском корпусе, тоже так думал. Если не хуже. Что это просто, как вы ее называете, депрессия. И еще этот проклятый кашель.

— Я вам сочувствую.

— А потом эта родня, родня, родня.

— Да?

— Понимаете, к чему я?

Щели в рамах были заделаны оберточной бумагой, и в комнате стояла жара. Вдобавок к большой печи в угол комнаты, где сидела очень старая дама, была поставлена небольшая масляная печь, которая отчаянно дымила. Очень старая дама закрыла книгу с громким хлопком и, сбросив свой плед едва ли не на печь, двинулась через комнату. Лашингтон поднялся, чтобы пропустить её. Граф Щербачев сказал:

— Это моя бабушка, о которой я вам говорил. Помните? Про её норов. Но не беспокойтесь. Она плохо говорит по-английски и, кроме того, глуха. Нам не нужно говорить тише. Как я уже сказал, временами ситуация становится невыносимой.

— Могу я вам чем-то помочь?

— Как вы знаете, я инженер. Но на что я могу рассчитывать как инженер? Неужели мне придётся вечно жить с людьми, которые находятся в этой комнате? И всё же, когда я был моложе и должен был поступить в кавалерию, я был таким же. Я много размышлял о бесконечной череде утомительных встреч и тягостных обязанностях в полку, которые ожидали меня. И не видел никакого выхода. Я говорю вам это, чтобы вы понимали: причина этих сантиментов не только в моих невзгодах.

— Что-то случилось?

— Да, — сказал граф Щербачев. — Возможно, что-то случилось. Мои чувства сильнее, чем обычно. И это длится уже давно. Я скажу вам. Причина в мадам Марвин.

— Мадам Марвин?

— Я думаю о ней с тех пор, как мы были вместе на борту судна. Я не могу видеться с ней. Да и что бы я сделал, если бы мог? Ясно, что она не любит меня. Это одна из причин, почему я так себя чувствую.

— Определённо, это всё усложняет.

62. Надежда Коршунова

Отрывок из романа «Венусберг», автор – Энтони Пауэлл

Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и пристроил его на гвоздь, где уже висела икона. Он немного выдвинул кресло и предложил:
— Садитесь сюда. Можете дать мне сигарету? Сам-то я не могу вас угостить. В этом доме не бывает сигарет. Едва мне удаётся их раздобыть, как дядя прячет их в карман и злится, если попросишь. Позже будет чай.
Он не представил Лашингтона никому из присутствовавших в комнате. Никто не обратил на них внимания. Девушка с косами перешла от гамм к этюдам, затем на минуту остановилась, подкрутила высоту табурета и снова принялась играть. Граф Щербачев продолжил:
— Согласны ли вы, что порой в жизни наступают моменты, когда чувствуешь, что больше не вынесешь? Вам повезло, вы англичанин. У вас хотя бы есть профессия, которая вам не слишком чужда. Но только представьте, каково порой приходится мне.
Лашингтон бросил взгляд в глубину комнаты, где в полутьме еще можно было различить отблеск чье-то блестящей лысины. Не тот ли это дядя, который любил набивать карманы сигаретами? Вспомнив, что граф Щербачев все еще ждёт ответа, он пробормотал что то о русских, которые так много потеряли. Граф Щербачев возразил:
— Нет, дело не в этом. Я уже испытывал нечто подобное, когда служил в Пажеском корпусе. А может и того хуже. Вероятно, это просто депрессия, как вы это называете. Да еще этот проклятый кашель.
— Могу только посочувствовать.
— Ну и в добавок родственники… родственники… родственники.
— Правда?
— Понимаете, о чем я?
В комнате было невыносимо жарко в первую очередь из-за грубой оберточной бумаги, которой заклеили все щели на окнах. К тому же в углу, где сидела какая-то старуха, вовсю горела и угрожающе дымила небольшая керосинка, хотя большая печь тоже топилась. Тут старуха захлопнула книгу, отбросила плед, едва ни попав на керосинку, и начала пробираться через комнату. Лашингтон встал, чтобы пропустить её. Граф Щербачев пояснил:
— Это моя бабушка, о которой я вам рассказывал. Помните? Эти её капризы. Не тревожьтесь: она плохо говорит по-английски и к тому же совсем оглохла. Можно не осторожничать. Как я уже сказал, порой действительно становится невыносимо.
— Могу ли я чем-то помочь?
— Вы же знаете, я инженер. Но на что тут можно рассчитывать инженеру? Неужели я так и буду до конца дней жить в этой комнате с этими людьми? И всё же, в молодости, когда я только готовился поступать в Кавалергардский полк, я уже испытывал подобное. Тогда я с тоской думал об ожидающей меня бесконечной череде утомительных светских раутов и скучных полковых обязанностей. И не видел выхода. Я рассказываю, чтобы вы поняли: не только мои невзгоды стали причиной того, что я чувствую.
— Но сейчас ваши чувства изменились?
— Да, — ответил граф Щербачев. — Можно сказать, что изменились. Они стали сильнее. И длятся дольше. Я расскажу. Все дело в мадам Мавриной.
— При чем здесь она?
— Я думаю о ней с тех пор, как мы вместе плыли на корабле. У меня нет возможности увидеться с ней. Да и что я смогу сделать, если все-таки ее встречу? Очевидно, что я ей не нравлюсь. Вот одна из причин того, что со мной происходит.
— Безусловно, это все только усложняет.

63. назарет

Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и повесил на гвоздь, на котором и без того висела икона. Выдвинув скамеечку, он сказал:

– Присаживайтесь. Не одолжите сигаретку? Я-то угостить вас не смогу, в этом доме не бывает сигарет. Если я и раздобуду парочку, мой дядя прячет их в карман и злится, если кто-то из нас выпрашивает обратно. Попозже выпьем чаю.

Он не представил Лашингтона никому из присутствовавших в комнате. Никто и не обратил на них внимания. Девочка с косичками перешла от гамм к пятипальцевым упражнениям, остановилась, чтобы отрегулировать высоту сиденья, и вернулась к музыке. Граф Щербачев продолжил:

– Согласитесь, иногда бывают моменты, когда чувствуешь: еще немного – и в петлю? Знаю, вы везучий человек. Вы англичанин. У вас и профессия, по крайней мере, есть, еще и вполне пристойная. Но ведь и вы понимаете, каково мне порой?

Лашингтон уставился в глубь комнаты, где даже в полутени различал блик на гладко выбритой голове незнакомца. Он задумался о том, не был ли этот мужчина тем самым дядей, набивавшим карманы сигаретами. Потом, вспомнив о том, что вопрос графа Щербачева требовал ответа, промямлил что-то о том, как много потеряли русские.

– Нет, не в этом дело, – возразил граф Щербачев. – То же было у меня и в Пажеском корпусе. Может, и похуже. Это просто депрессия, как вы ее зовете. И этот проклятый кашель.

– Сочувствую.

– А потом еще все эти отношения-отношения-отношения.

– М-м?

– Вы понимаете, о чем я?

Одним из отягчающих жару в комнате обстоятельств была наклеенная поверх трещин на окне коричневая бумага. Кроме главной печи в комнате была еще одна, маленький примус, притаившийся в углу рядом с женщиной ну очень почтенного возраста. Коптил этот примус зловеще. Старушка же хлопнула книгой и, накинув ковер почти на саму верхушку с горелкой, принялась прогуливаться по комнате. Лашингтон встал, чтобы дать ей пройти. Граф Щербачев заметил:

– Это моя бабушка, о которой я рассказывал. Помните? Упрямица. Но не тревожьтесь, она почти не говорит по-английски, к тому же, глуха. Можно не осторожничать. Как я и говорил, иногда жизнь совершенно невыносима.

– Могу я чем-то помочь?

– Как вам известно, я инженер. Но на что мне надеяться, с такой-то профессией? Неужели жить с этими людьми в этой комнате целую вечность? Хотя, в юности, готовясь к службе в Кавалергардскому полку, я был все тот же. Всегда размышлял о нескончаемом круговороте утомительных социальных взаимодействий и нудных обязанностей ждавшей меня полковой жизни. Я не видел ни лучика надежды. Я рассказываю вам все это, чтобы вы понимали, что не только мои несчастья виной этим чувствам.

– Что-то особенное терзает вас сейчас?

– Да, – ответил граф Щербачев. – Возможно, кое-что особенное. Терзания мои сильнее обычного. И дольше. Да, я скажу вам: всему виной мадам Маврин.

– Что же с ней?

– Она не покидала мои мысли ни дня с тех пор, как мы поднялись на борт. Мне невыносимо видеть ее. Да и что я мог бы сделать при нашей встрече? Сомнений нет: я ей не по душе. Это и есть одна из причин моего душевного состояния.

– Конечно, это осложняет дело.

64. Наталия Т.

Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, на котором уже висела картина с изображением святого. Придвинув кресло ближе, он сказал:
– Присаживайтесь. Не могли бы Вы угостить меня сигаретой? Я то Вам ничего подобного не могу предложить. В этом доме никогда не бывает сигарет. Если я их достаю, то мой дядя забирает все себе и ужасно сердится, попроси кто-то из нас хоть одну. Позже мы выпьем чаю.
Он не представил Лашингтона никому в комнате. Никто не обратил на них внимания. Девочка с косичками перешла от игры гамм к пятипальцевым упражнениям, затем остановилась, отрегулировала высоту табурета для рояля, после чего снова вернулась к игре. Граф Щербачев сказал:
– Согласитесь ли Вы, что наступают моменты, когда человек чувствует, что больше не в силах терпеть? Я знаю, что Вы человек везучий. Англичанин. У Вас есть профессия, которая, как минимум, не чужда вам по духу. Но Вы можете себе представить, каково мне?
Лашингтон посмотрел в центр комнаты, где в полумраке все еще мог видеть ярко выделяющуюся глянцевую поверхность головы неизвестного мужчины. Он гадал, был ли этот мужчина тем самым дядей, у которого в кармане всегда полно сигарет. А потом, вспомнив, что граф Щербачев ожидает ответа, он сказал что-то о том, как много потеряли русские. Граф Щербачев ответил:
– Нет. Я не о том. Я все время чувствовал то же самое, когда служил в Пажеском корпусе. Возможно, даже хуже. Депрессия, как Вы это называете. И чертов кашель.
– Я Вам сочувствую.
– И потом, эти отношения…
– Да? 
– Вы понимаете, о чем я?
Одной из причин, почему в комнате было так жарко, было то, что щели в окнах заклеили коричневой бумагой. Помимо основной печи, отапливавшей комнату, в углу стояла небольшая масляная печка, рядом с которой сидела очень старая женщина. Печь угрожающе дымилась. Пожилая женщина с громким хлопком закрыла книгу, сбросила свой плед почти на масляную печку и начала передвигаться по комнате. Лашингтон встал, чтобы позволить ей пройти. Граф Щербачев сказал:
– Это моя бабушка, о которой я рассказывал Вам. Помните? Она строптива. Но не беспокойтесь. Бабушка совсем чуть-чуть говорит по-английски, ко всему прочему, она глухая. Можно не стесняться. Как я говорил ранее, временами дела обстоят так, что просто невыносимо.
– Я могу помочь?
– Как Вы знаете, я инженер. Но на что я, как инженер, могу надеяться? Должен ли я остаться навсегда с этими людьми в комнате? Еще когда я был молод и собирался поступать в кавалерийскую гвардию, я был таким же. Я постоянно думал о нескончаемом круговороте утомительных светских встреч и однообразных обязанностях полковой жизни, которые предстояли мне. Я не видел выхода. Я рассказываю это Вам, чтобы Вы поняли, что все эти чувства возникли не только вследствие жизненных невзгод. 
– Что-то особенное терзает Вас в этот момент?
– Да, – сказал граф Щербачев, – пожалуй, действительно что-то “особенное”. Это чувство сильнее, чем обычно. Я испытываю его уже долгое время. Я скажу Вам прямо: это все из-за мадам Маврин. 
– А что она?
– Я думал о ней с тех пор, как мы вместе были на борту корабля. Для меня нет возможности увидеться с ней. Да и что бы я сделал, если бы встретил её? Очевидно, что я не нравлюсь ей. Это одна из причин, почему я испытываю такую печаль.
– Безусловно, это всё осложняет.

65. Наталья Алпатьева

Энтони Пауэлл. Венусберг (отрывок)

Граф Щербачёв помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, на котором уже висел портрет какого-то святого. Он пододвинул небольшой диван и сказал:

— Садитесь. Не угостите меня сигаретой? В этом доме они не водятся. Дядя вечно их у меня отбирает, кладёт в свой карман и злится, если кто-то из нас просит закурить. Позже мы выпьем чаю.

Он не представил Лашингтона никому из присутствующих. Никто и не обратил на них внимания. Девушка с косами перешла от гамм к упражнениям для пяти пальцев, затем остановилась, поменяла высоту табурета и продолжила играть. Граф Щербачёв сказал:

— Знаете это чувство, когда кажется, что ты больше не можешь так жить? Вам-то повезло, Вы англичанин. По крайней мере, у Вас есть профессия, от которой не тошнит. Но Вы же понимаете, что я иногда чувствую?

Лашингтон посмотрел вдаль — в глубине затемнённой комнаты по-прежнему виднелся отблеск яркого света на лысой голове какого-то незнакомца. Он задумался, не тот ли это самый дядя с полными карманами сигарет. Вспомнив, что граф Щербачёв ждёт ответа, он сказал, что русские, дескать, понесли огромные потери. Граф Щербачёв парировал:

— Нет, не в этом дело. Я чувствовал то же самое, когда служил в Пажеском корпусе. Даже хуже. Это просто депрессия, как вы её называете. Ещё и этот проклятый кашель.

— Сочувствую.

— И потом… люди, люди, люди.

— Да?

— Вы понимаете, о чём я?

В комнате было очень жарко — как-никак, оконные щели залепили коричневой бумагой. Да ещё, помимо главной печи, в углу рядом со старой женщиной стояла небольшая масляная печка, которая весьма угрожающе дымила. Старая женщина захлопнула книгу, бросила плед почти на эту масляную печку и начала свой путь через комнату. Лашингтон поднялся, чтобы дать ей пройти. Граф Щербачёв сказал:

— Это моя бабушка, я о ней говорил. Помните? Про её упрямство. Но не волнуйтесь, она плохо говорит по-английски, к тому же глухая. Осторожность не нужна. Как я уже сказал, иногда мне бывает действительно тяжко.

— Я могу помочь?

— Как Вам уже известно, я инженер. Но чего мне ждать как инженеру? Неужели я навсегда останусь с этими людьми в этой комнате? Хотя когда я был молод и собирался вступить в Кавалергардский полк, я чувствовал то же самое. Всё время думал об утомительных светских мероприятиях и скучных обязанностях полковой жизни, которые меня ждали. И никакого просвета. Я говорю это, чтобы Вы поняли: эти чувства вызваны не только моими невзгодами.

— Случилось что-то особенное?

— Да, — сказал граф Щербачёв. — Наверное, что-то особенное. Это чувство сильнее, чем обычно. Уже давно. Я Вам расскажу. Это мадам Маврин.

— А что такое?

— Я думаю о ней с тех пор, как мы были вместе на корабле. И не могу с ней встречаться. Как мне быть, если я её увидел? Понятно, что я ей не нравлюсь. Вот одна из причин моего состояния.

— Конечно, это всё усложняет.

66. Николай Петряев

Venusberg by Anthony Powell

Граф Щербатов помог Лашингтону снять с себя пальто и повесил его на гвоздь, на котором уже висело изображение святого. Он пододовинул козетку и сказал:
– Присаживайтесь. Не могли бы вы дать мне сигарету? Я вот вам не могу. В этом доме никогда нет сигарет. Когда я их приношу, мой дядя кладëт их себе в карман и злится, если кто-то из нас просит одну. Потом мы с вами попьëм чаю.
Лашингтон не был представлен никому из людей в комнате. Никто не обратил на него внимания. Девочка с борами перешла от гамм к экзерсисам, а затем остановилась и поменяла высоту табурета для рояля, после чего снова села на него. Граф Щербатов сказал:
–Согласитесь ли вы, что бывают моменты, когда мужчина чувствует, что больше уже не вынесет? Я знаю, вы богаты. Вы англичанин. Ваша работа как минимум не очень вам несродна. Но вы же понимаете, как у меня всë иногда бывает?
Лашингтон посмотрел в середину комнаты, где, сквозь тени, он мог явственно видеть блики на блестящей лысине незнакомого мужчины. Он задумался, может ли это быть тот самый дядя, напихивающий в карманы сигареты. А затем вспомнил, что граф Щербатов требовал ответа на вроде бы вопрос о том, не потерпели ли русские слишком больших потерь. Граф Щербатов продолжил:
– Нет, это не то. Я чувствовал себя похоже, когда я был в Пажеском корпусе. Или еще где-то, хуже. Это просто депрессия, как вы говорите. И этот чёртов кашель.
– Могу вас понять.
– И ещё связи – связи – связи.
– Да?
– Понимаете о чём я?
Одной из причин такой духоты в комнате являлось то, что щели в оконных рамах были заделаны бурой бумагой. В дополнение к главной печи в комнате была маленькая керосиновая печка, стоящая в углу совсем рядом с очень старой женщиной. Печка очень сильно дымила. Старая женщина резко закрыла книгу и, откинув свой плед почти на крышку печки, встала и пошла по комнате. Лашингтон встал, чтобы пропустить её. Граф Щербатов сказал:
–Это моя бабушка, о которой я вам говорил. Вы помните? Её упрямство. Но не беспокойтесь. Она плохо говорит по-английски и к тому же не слышит. Нет нужды прятаться. Как я вам говорил, иногда обстоятельства просто невыносимы.
– Могу ли я вам помочь?
– Как вы знаете, я инженер. Но что меня ждет как инженера? Жить ли мне навеки в этой комнате с этими людьми? Пока я был молодым и собирался вступить в Кавалергардский полк я был таким. Я всегда думал о бесконечном круге утомительных социальных взаимодействий и утомительных обязательствах моей режимной жизни. Я не видел выхода. Я говорю вам это, чтобы вы поняли, что это и близко не мои невзгоды вызывают подобные сантименты.
– Нечто особенное в данный момент?
–Да, - сказал граф Щербатов. Возможно это нечто особенное. Я чувствую это больше чем прежде. Речь о Мадам Марвин.
– Что с ней?
– Я думал о ней с тех времен, как мы были вместе на борту корабля. Я не могу её видеть. Что мне делать, если я увижу её? Явственно видно, что я ей не нравлюсь. Это одна из причин, почему я себя чувствую так.
– Да, это усложняет ситуацию.

67. Ольга М.

«Венусберг», Энтони Поуэлл

Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, на котором уже висело изображение какого-то святого. Граф подвинул кушетку и сказал:
— Присаживайтесь. Угостите сигаретой? Сам предложить не могу. В этом доме никогда нет сигарет. Если я их приношу, то мой дядя прячет их в карман и злится всякий раз, когда кто-нибудь просит прикурить. Чуть позже будет подан чай.
Граф не представил Лашингтона никому из присутствовавших в комнате. А они не обратили на гостя внимание. Девочка с косичками перешла от гамм к пятипальцевым упражнениям, внезапно остановилась, отрегулировала высоту стула и вновь принялась играть. Граф Щербачев сказал:
— Бывают моменты, когда чувствуешь, что больше не выдержишь, согласны со мной? Но вам повезло. Вы англичанин. А Вашу профессию нельзя назвать неприятной. И все же, я надеюсь, вы сможете понять, что я порой чувствую.
Лашингтон посмотрел вглубь комнаты, где среди теней поблескивала макушка незнакомого мужчины. Лашингтон подумал, что это мог быть тот самый дядя, который набивает карманы сигаретами. Но тут, вспомнив, что Щербачев ждет ответа, Лашингтон сказал что-то о лишениях, которые выпали на долю русских. Граф Щербачев ответил:
— Нет, дело не в этом. Я чувствовал то же самое, когда служил в Пажеском корпусе. Даже хуже. Вы называете это депрессией. Еще это проклятый кашель.
— Сочувствую Вам.
— Потом все эти душевные терзания…
— Правда?
— Вы же понимаете, о чем я?
В комнате было довольно жарко. Отчасти это было связано с тем, что щели в окнах были заклеены коричневой бумагой. Помимо основной печи в углу комнаты стоял небольшой керосиновый обогреватель, рядом с ним сидела очень пожилая дама. Этот обогреватель зловеще дымил. Вдруг пожилая женщина захлопнула книгу, и, отбросив плед практически на обогреватель, направилась в другой конец комнаты. Лашингтон встал, чтобы пропустить ее. Граф Щербачев сказал:
— Это моя бабушка, я вам о ней рассказывал. Помните? Упрямая женщина. Не беспокойтесь, она практически не говорит по-английски, и, кроме того, совершенно глухая. Чувствуйте себя свободно. Возвращаясь к нашему разговору, порой мы действительно ничего не можем сделать.
— Могу я чем-то помочь?
— Вы знаете, я инженер. Но чего мне ждать от этой профессии? Суждено ли мне прожить всю жизнь бок о бок с людьми из этой комнаты? В молодости, когда я должен был стать кавалергардом, я был таким же. Я думал лишь о нескончаемом круговороте утомительных светских мероприятий и скучных обязанностях военного, ожидавших меня. Я не выдел другого пути. Я говорю вам это для того, чтобы Вы поняли, что эти чувства вызваны не просто превратностями судьбы.
— Сейчас что-то изменилось?
— Да, — кивает граф Щербачев, — пожалуй, можно сказать и так. Последнее время я чувствую это сильнее обычного. И уже довольно долго. Я расскажу вам. Все из-за мадам Маврен.
— Что Вы имеете в виду?
— Я думаю о ней с тех самых пор, как мы познакомились на борту корабля. У меня нет возможности вновь встретиться с ней. Но что бы я сделал, если бы все же увидел ее? Очевидно, что я ей не нравлюсь. Вот одна из причин моего настроения.
— Конечно, это все усложняет.

68. Поцелуйкин

Из романа Энтони Пауэлла «Венусберг»

Граф Щербачев помог Лашингтону снять шинель и повесил её на гвоздь, на котором уже висела икона. Он придвинул козетку и сказал:
— Присаживайтесь. У вас не найдётся сигареты? Я, увы, вас угостить не смогу. В этом доме отродясь не бывает сигарет. Если и достаю, мой дядя тут же их по карманам и злится, когда кто-нибудь из нас просит закурить. Потом мы выпьем чаю.

Никому из присутствующих граф Лашингтона не представил. Никто их даже не замечал. Девочка с косичками перешла от гамм к экзерсисам,
прервалась, отладила высоту банкетки и продолжила играть. Граф Щербачев добавил:

— Согласитесь, бывают же моменты, когда человек не в силах больше терпеть? Знаю, вы счастливец. Вы англичанин. У вас, по крайней мере, есть профессия, которая вам не в тягость. Но вы же понимаете, каково порой приходится мне?

Лашингтон устремил взгляд куда-то вглубь комнаты, где сквозь полумрак он всё ещё мог различить блик на глянцевой лысине какого-то незнакомца. Лашингтон подумал, уж не тот самый ли это дядя, который вечно набивает свои карманы сигаретами. Затем, вспомнив, что граф Щербачев ждёт ответа, выдавил из себя что-то о том, как много потеряли русские. Граф ответил:

— Нет, дело не в этом. То же самое я чувствовал, когда учился в Пажеском корпусе[1], если не хуже. Это просто депрессия, как вы её называете, и этот проклятый кашель.
— Сочувствую.

— И ещё родня, родня, родня.

— Да?

— Понимаете, о чём я?

Одной из причин, почему в комнате было так жарко, была грубая обёрточная бумага, которой на зиму заклеили щели в окнах. Вдобавок к главной печи, в углу, рядом с дряхлой старухой, поставили небольшую керосинку, которая угрожающе дымила. В этот момент старуха с громким хлопком закрыла книгу и, бросив свой плед чуть ли не на саму керосинку, заковыляла через всю комнату. Лашингтон встал, чтобы уступить ей дорогу, а граф Щербачев продолжил:

— Это моя бабушка, о которой я вам рассказывал. Помните, я говорил про её упрямство? Но не пугайтесь, она почти не говорит по-английски и к тому же глухая, так что мы можем говорить совершенно открыто. Как я уже и говорил, временами положение становится поистине невыносимым.

— Я могу чем-то помочь?

— Как вы знаете, я инженер. Но что меня ждёт впереди на этом поприще? Неужели я вечно буду жить с этими людьми в этой комнате? И всё же, в юности, когда я должен был поступить в Кавалергардский полк[2], я был точно таким же. Я постоянно думал о вечной череде утомительных светских обязанностей и нудной полковой службе, которые ждали меня впереди. Я не видел выхода. Я говорю вам, чтобы вы поняли: подобные чувства вызывает у меня не только моё нынешнее бедственное положение.

— Что-то особенное?

— Да, — ответил граф Щербачев. — Пожалуй, особенное. В последнее время я ощущаю это острее, чем обычно. Я скажу вам. Дело в мадам Мавриной.

— А что с ней?

— Я думаю о ней с тех самых пор, как мы плыли на корабле, но у меня нет никакой возможности с ней встретиться. Да и что я смогу сделать, даже если увижу её? Ясно же, что я ей не нравлюсь. И это одна из причин, почему мне так тяжело.

— Безусловно, это всё усложняет.

1. Престижное военное учебное заведение в Российской империи.
2. Кавалергарды — элитная тяжелая кавалерия в Российской империи.

69. Ульяна Комарова

Граф Щербачев помог Лашингтону снять пальто и повесил его на гвоздь, на котором уже висела какая-то икона. Он подвинул ближе небольшой диванчик:

— Присаживайтесь. Вы не поделитесь сигаретой? К сожалению, сам не могу вам предложить, в этом доме сигарет не сыскать. Стоит мне раздобыть пачку, дядя тут же прячет ее в карман и сердится, если кто-то начинает спрашивать. Позже выпьем с вами чаю.

Он не представил Лашингтона никому из обитателей комнаты, и никто не обратил на них внимания. Девочка с косами закончила играть гаммы и перешла к аккордам, остановилась, поправила стул и продолжила. Граф Щербачев снова заговорил:

— Бывает, все становится просто невыносимо, понимаете? Вам, конечно, повезло. Вы англичанин и ваша профессия не слишком примитивна. Но, думаю, вы можете понять меня.

Лашингтон посмотрел вглубь комнаты, где за ширмой можно было различить блестящую лысину неизвестного мужчины. Может быть, того самого дяди, который набивал карманы сигаретами. Он понял, что Щербачев ждет ответа, и пробормотал что-то вежливое насчет того, что русские многого лишились.

— Дело не только в этом, — возразил Щербачев. — Я также чувствовал себя и в Пажеском корпусе. Даже, пожалуй, еще хуже. Депрессия, так у вас говорят. И этот проклятый кашель.

— Мне очень жаль.

— И отношения, отношения, отношения.

— Да, это...

— Понимаете теперь, о чем я?

Все трещины на стеклах были заклеены полосками коричневой бумаги, и в комнате стояла жара. Кроме большой печи горел и опасно чадил в углу комнаты маленький масляный примус, рядом с ним сидела очень старая женщина. Вдруг старуха захлопнула книгу, сбросила плед, так что он чуть не упал на огонь, и двинулась вдоль комнаты. Граф продолжал:

— Это моя бабушка. Я вам рассказывал о ней, помните? Очень упрямая. Но не волнуйтесь, она почти не знает английского и совсем ничего не слышит. Можно не таиться. Я говорил, что временами бывает просто невыносимо.

— Я могу вам чем-то помочь?

— Как вы знаете, я инженер. Но какие это дает перспективы? Вечно жить в этой комнате с этими людьми? Только я был таким же и в юности, когда готовился к зачислению в Пажеский корпус. С тоской представлял, что ждет впереди — утомительная череда светских раутов, изнуряющий уклад казарменной жизни. Полная безысходность. Я рассказываю вам, чтобы вы поняли, это чувство охватывает меня не только из-за невзгод.

— Но сейчас что-то его усиливает?

— Да, — помедлил Щербачев, — может быть, есть еще причина. Оно сильнее, чем обычно, и длится дольше. Я признаюсь вам. Дело в госпоже Маврин.

— А что такое?

— Я думаю о ней с того времени на корабле. У меня нет возможности снова ее увидеть. Да если бы даже и была. Я ей, очевидно, неприятен. Вот одна из причин.

— Это, конечно, все усложняет.

70. Элен

"Венусберг" Энтони Поуэлл

Граф Щербачев помог господину Лашингтону снять пальто и повесил его на тот же гвоздь, на котором держалось полотно с изображением святого. Он придвинул кресло и сказал:

– Присаживайтесь. Не найдется ли у Вас сигареты? Я не могу с Вами поделиться. В этом доме никогда нет сигарет. Мой дядя, как только найдет их, сразу же прячет в карман и жутко злится, если хоть кто-то из нас попросит об одной. Чуть позже выпьем с Вами чаю.

Он не представил Лашингтона никому из присутствующих в комнате. Никто их даже не заметил. Девочка, с заплетенными в косу волосами, перешла от гамм к этюдам, затем остановилась, подкрутила высоту табурета и продолжила игру на инструменте. Граф Щербачев спросил:

– Вы согласны, что у каждого человека наступает момент, когда он отчетливо понимает, что не может больше так жить? Знаю, Вы счастливчик. Вы англичанин. У Вас хотя бы есть более-менее достойная профессия. Но только представьте, какого мне!

Лашингтон устремил взгляд вглубь комнаты, куда сквозь полумрак пробивался солнечный луч, освещая гладкую голову на портрете неизвестного ему человека. Он задумался, был ли это тот самый дядюшка, который вечно набивал свои карманы пачками сигарет. Осознав, что граф все еще ждет ответа, Лашингтон сказал что-то о русских, потерявших слишком многое. Граф Щербачев ответил:

– Нет. Не в том дело. Я чувствовал себя так же, когда учился в Пажеском корпусе. Возможно даже хуже. Сейчас это называют депрессией. И этот чертов кашель не дает покоя.

– Могу себе представить.

– Еще и эти родственники, родственники, родственники.

– Да?

– Понимаете, о чем я?

Одной из причин, почему в комнате было так жарко, оказались листы пергамента, наклеенные на оконные щели. Помимо основной печи рядом с сидевшей в углу старушкой поставили небольшую керасинку, что угрожающе чадила. Старушка вдруг захлопнула книгу и, накинув свой плед прямо на керасинку, начала передвигаться по комнате. Лашингтон поднялся, чтобы дать ей пройти. Граф Щербачев сказал:

– Это моя бабушка, о которой я Вам рассказывал. Припоминаете? Она упряма. Но не беспокойтесь, она плохо говорит по-английски и к тому же уже не слышит. Так что скрытность ни к чему. Но о чем это я? Порой становится совершенно невыносимо.

– Могу ли я чем-то помочь?

– Как Вы знаете, я инженер. Но что может сулить мне эта профессия? Неужели до конца своих дней я буду жить с людьми из этой комнаты? Юношей, когда я только поступал в Кавалергардский полк, я был таким же. Я думал только о бесконечной череде утомительных светских беседы и буднях, полных полковых обязанностей. Казалось, что из этого порочного круга нет выхода. Я говорю все это, чтобы Вы понимали – не жизненные трудности вызывают во мне такую тоску.

– Что-то произошло?

– Да, – ответил Граф Щербачев. – Пожалуй, кое-что особенное. Это беспокоит меня сильнее обычного. И уже давно. Я поделюсь с Вами. Дело касается госпожи Маврин.

– А что с ней?

– Я не могу перестать думать о ней с самого круиза. Даже мысль о том, чтобы увидеть ее вновь, кажется невыносимой. Что мне делать, встреть я ее? Ведь очевидно, мои чувства невзаимны. Вот одна из причин, почему я так подавлен.

– И вправду, это всё усложняет.